Онъ любилъ чтеніе, но слова мудреца находили въ немъ оглашеннаго. Иначе онъ вносилъ бы мудрое слово въ жизнь, не довольствуясь, какъ дитя игрушкой, простымъ пересказомъ читаннаго. Тогда знакомство съ авторомъ не было бы статьей прибавочной, занятіемъ отдѣльнымъ: оно было бы заслугой, дѣломъ, самою жизнію. Онъ жилъ бы иначе... но онъ жилъ не иначе.
Изъ пустаго тщеславія онъ рѣшался на такія дѣла, которыя у другихъ людей имѣютъ источникомъ великодушіе или, по-крайней-мѣрѣ, отважное презрѣніе опасностей. Среди бѣлаго дня, онъ вступалъ въ открытый бой съ сильнымъ лицомъ, если надѣялся на хвалебный говоръ толпы; самолюбіе замѣняло ему недостатокъ внутренняго одобренія, людская молва служила наградой поступка, вышедшаго не изъ чистой правды. Но истинное прямодушіе было чуждо душѣ его. Наединѣ съ вельможей онъ, можетъ-быть, позволилъ бы себѣ низость, какъ позволялъ себѣ обходить дѣла безъ шума и блеска, гдѣ вся награда заключается въ молчаніи признательнаго бѣдняка, въ свидѣтельствѣ долга. Онъ легко увлекался поэтическимъ обманомъ, но не умѣлъ смотрѣть въ лицо дѣйствительной жизни, которая есть столько же истинная, сколько и высокая поэзія. При минутномъ обольщеніи чувствъ, произведенномъ искусною игрою артистовъ, онъ то плакалъ надъ бѣдною участью притѣсненныхъ, то негодовалъ на вопіющую несправедливость притѣснителей; но посмотрѣли бы вы на восторженнаго крикуна въ тотъ же вечеръ, въ тотъ же часъ, когда, возвратясь изъ театра, находилъ онъ дремавшаго слугу, или нагорѣвшую свѣтильню!..
Что бы ни дѣлалъ онъ, о чемъ бы онъ ни думалъ, его мысль и дѣло не предавались вполнѣ настоящему, но или забѣгали впередъ, или возвращались назадъ. Воспоминаніе и надежда являлись безъ нужды товарищами труда: одно-показывая прошедшіе годы, другая устремляя сердце къ будущему. Но безъ твердой преданности одному предмету и одному времени не бываетъ великаго на землѣ, и только тотъ дѣйствуетъ хорошо, кто свое вниманіе сосредоточиваетъ на дѣлѣ текущемъ. И потому мысль Глобова была лишена глубины, работа -- зиждительной силы. Онъ не пользовался жизнію, какъ слѣдуетъ: онъ раздроблялъ ее на отдаленные пункты, какъ разъединяетъ свое войско безразсудный полководецъ.
Оглушенный шумомъ публичной жизни, въ досадѣ на безотвязное многолюдство, онъ искалъ уединенія, и, надобно признаться, первые дни добровольнаго отшельничества проливали кроткій свѣтъ въ его душу. Волненіе уходило, безъ цѣли бродившія мысли собирались внутрь, грудь дышала свободнѣе, свободнѣй глаза любовались природою, не боясь глупыхъ вопросовъ и глупыхъ поклоновъ. Но созерцаніе души, поставленной лицомъ-къ-лицу съ собою, тѣмъ долговременнѣй бываетъ, чѣмъ независимѣй ея богатство. Когда же она видитъ, какъ легко ей исчерпать собственныя силы, какъ трудно замѣнить стороннюю помощь, она съ ужасомъ бѣжитъ изъ мрака лѣсовъ къ уличному говору, отъ одиночества пустыни къ стуку мостовыхъ. Глобовъ поспѣшно оставлялъ уединеніе, возвращаясь къ людямъ за тѣмъ самымъ, отъ чего думалъ освободиться. Мелочь жизни была ему необходима.
Не зная настоящей цѣны ни жизни, ни науки, онъ часто мѣнялъ сообщество людей на чтеніе книгъ. Одинокое удовольствіе казалось ему выше живаго общенія съ живымъ. Онъ забывалъ, что есть нѣчто лучше хорошей книги -- хорошій человѣкъ, и есть нѣчто лучше чтенія хорошей книги -- жизнь съ хорошимъ человѣкомъ. Отъ-того и прекрасная душа ближняго, и умныя рѣчи автора проходили мимо его безъ слѣда, затаивъ свое серебро и золото отъ глазъ, недостойныхъ смотрѣть на умное и прекрасное. Дѣтей любилъ онъ, какъ любятъ ихъ близорукіе мечтатели, восхищаясь ихъ невинной глупостью, или глупой невинностью (что одно и то же), но не видя въ нихъ царства будущихъ благъ, когда добродѣтельная душа найдетъ въ каждомъ семействѣ то самое, что находитъ въ себѣ, а въ прекрасно-устроенномъ обществѣ то же, что въ нѣдрахъ прекрасно-устроеннаго семейства.
Его отношенія къ женщинамъ казались мнѣ всегда странными. Въ періодъ мечтаній, онъ вѣрилъ платонической любви -- любви безъ поцалуевъ и объятій, безъ мысли о жизни вдвоемъ. Что нужды, говорилъ онъ гордо, что она вышла за-мужъ не за меня? Она моя, хоть я и не касался къ ней краемъ своей одежды; она моя, потому-что души наши... Но вы смѣетесь, читатель, вспомнивъ давнопрошедшія глупости!.. Самъ Глобовъ, можетъ-быть, смѣялся надъ собою, когда его понятія приняли другое направленіе. Иное время, иные правы! Теперь онъ думалъ иначе: "присутствующая не-красота лучше красоты отсутствующей; первую могу обнять по-крайней-мѣрѣ: что дѣлать со второю? Ненавижу тѣхъ женщинъ, которыя держатъ насъ дъ почтительномъ отъ себя разстояніи, куда не хватаютъ руки"... Вы видите, второй періодъ его любви былъ немногимъ лучше перваго, по своей грубой односторонности. Процессъ ея совершался обыкновенно въ такомъ порядкѣ: въ-началѣ онъ не сводилъ глазъ съ дѣвушки, которая ему правилась, потомъ жалъ ей руку, потомъ требовалъ поцалуевъ, потомъ... не бойтесь: дѣло всегда почти оканчивалось пожатіемъ руки, рѣдко поцалуями. Я бы простилъ ему охотно любовныя шашни, еслибъ онъ имѣлъ цѣлію приготовить себѣ наложницу, но въ томъ-то и бѣда, что виды его были другіе: законный бракъ, формальная женитьба... какъ-будто можно согласить подобныя продѣлки съ благоразуміемъ супружества! Онъ развращалъ сердце дѣвушки прежде, чѣмъ она могла бы назваться его невѣстою. Но, благодаря своей нерѣшительности или сметкѣ, Глобовъ умѣлъ остановиться тамъ, гдѣ нѣтъ еще невѣсты, а есть только дѣвушка. Огонь страсти, лишенный поддержки, угасалъ быстро. За охлажденіемъ шелъ неминуемый разрывъ съ его слѣдствіями: дѣвушка не уважала его, онъ сердился на нее.
За что же?.. честный человѣкъ сохраняетъ благодарное воспоминаніе о неудачахъ и побѣдахъ; онъ добродушно выпиваетъ кубокъ и за здоровье тѣхъ, кого, по волѣ судьбы, не могъ любить, и за здоровье тѣхъ, которые разлюбили его. Ревность, зависть, злопамятство -- признаки мелкаго эгоизма. Кто сердится, тотъ не правъ. А если хочешь быть правымъ -- останься другомъ женщины, съ которой былъ въ какихъ-нибудь отношеніяхъ. Конечно, горькое чувство невольно подступаетъ къ сердцу, когда мы слышимъ, что предметъ любви нашей любитъ другаго; но горькія чувства не исключаютъ справедливости. Пусть будетъ она счастлива -- а мы... мы будемъ справедливы.
Истративъ благоуханіе любви на мелкія чувства, не освятивъ ея ни глубокой печалью, ни возвышенной радостью, дорожа однимъ числомъ пріятныхъ случаевъ, и при одной, болѣе-сильной преданности, запасаясь другими, менѣе-сильными, Глобовъ избаловалъ себя до того, что мысль объ иномъ образѣ любви смущала его. Онъ боялся промѣнять разнообразіе ничтожныхъ ощущеній на ровную жизнь вдвоемъ, гдѣ исчезаетъ мишура и утихаетъ тревога. На балу, на пестрыхъ гуляньяхъ, вездѣ, гдѣ разсѣянность подавляетъ прочное чувство, онъ былъ искренно-веселъ, непритворно-веселъ. Это легко понять: здѣсь нѣтъ серьёзныхъ требованій, здѣсь нельзя дать лишнихъ надеждъ. Но когда онъ оставался наединѣ съ чистой голубицей, умѣющей понимать и чувствовать, -- онъ впадалъ въ задумчивость, погружался въ печаль. Здѣсь уже не то: здѣсь требовалась жертва, которой страшится безсиліе, наступала перемѣна, съ которой измѣняется пустое счастіе недостойнаго человѣка.
Любовь его никогда не восходила до великихъ жертвъ, до истиннаго самоотверженія. Онъ любилъ въ полной памяти. И дѣвушка, на которую обращалъ онъ взоры и сердце, немного собрала бы отъ него ѳиміама и даровъ. Написать стихи въ альбомъ, бросить для нея послѣднія деньги, задуматься, вздыхать... вотъ всѣ признаки непрочной привязанности, отъ которой далеко еще до глубокой страсти. Все это ничего не стоило Платону Петровичу, или было ему-самому пріятно. Гдѣ же тутъ жертва, забвеніе собственныхъ выгодъ, отсутсвтіе себялюбія?.. Да, виноватъ: онъ посвящалъ ей дюжинныя повѣсти. Въ посвященіи, скромный авторъ выставлялъ начальныя буквы дорогаго имени; но онъ осердился бы нешутя, еслибъ эти буквы остались тайною. Ему правилась гласность любви.
Рѣшительное доказательство тому, что Глобовъ никогда не предавался полнотѣ душевныхъ стремленій, я вижу въ наклонности его описывать эти стремленія. Поэтическіе моменты его жизни находили въ немъ всегда готоваго судію-автора. Перо послушно являлось на призывъ, по заказу. Но истинная глубина восторга противорѣчитъ анализу мысли. До бумаги ли тогда, когда чувство бытія сказывается ясно и сильно? Охота писать приходитъ именно въ то время, когда нѣтъ охоты дѣлать, или нечего чувствовать.