Старикъ посмотрѣлъ на меня въ оба.
-- Вы удивляетесь, Иванъ Никитичъ?.. Такъ, это моя прихоть, маленькій капризъ.-- Надежда узнать что-нибудь о моихъ родителяхъ заставила меня оставить ложную скромность.-- Видите ли что, Иванъ Никитичъ: это зеркало дорого мнѣ по одному воспоминанію изъ дѣтской жизни, -- и я разсказалъ ему памятный мнѣ случай.
Иванъ Никитичъ задумался и уставилъ глаза въ землю. Потомъ не смотря на меня, проговорилъ въ-полголоса: папенька вашъ былъ умный... почтенный человѣкъ.
Пульсъ мой забился сильнѣе; я весь превратился въ слухъ.
-- Да, продолжалъ онъ тѣмъ же тономъ: -- и маменька ваша была такая добрая... почтенная.
У проклятаго старика какъ-будто засѣло въ горлѣ, тогда какъ я готовъ былъ платить по рублю за каждое его слово. Свиданіе могло кончиться ничѣмъ, еслибъ не взаимныя выгоды наши. Я сталъ ласковѣе, старикъ разговорчивѣе. Слово-за-слово, и онъ разсказалъ мнѣ, по-своему, исторію загадочнаго случая, которую передаю моимъ читателямъ, тоже по-своему.
I.
Самоваръ давно уже кипѣлъ, какъ-бы ворча на медленность Варвары Алексѣевны Горькиной, которая сидѣла на канапе и занималась раскладкою гран-пасьянса. Противъ нея, въ большихъ креслахъ, Ольга Ивановна (фамиліи ея никто не зналъ; даже на письмахъ къ ней писали просто: Ольгѣ Ивановнѣ) съ удивительнымъ вниманіемъ наблюдала за каждой выходящей картой. Ея неподвижность, холодное, ничего-невыражающее лицо, а главное -- бѣлыя, довольно-длинныя рѣсницы и черные глаза, что очень-рѣдко соединяется въ одномъ лицѣ, но что однакожь было у Ольги Ивановны, отталкивали отъ нея всякаго, по-крайней-мѣрѣ на первый разъ. Она имѣла особенный даръ не смотрѣть прямо въ лицо того съ кѣмъ говоритъ: знакъ нечистой совѣсти, или чрезвычайной хитрости. Варвара Алексѣевна любила ее по многимъ причинамъ: обѣ онѣ принадлежали къ числу старыхъ дѣвъ, обѣ были однолѣтки, то-есть вдвоемъ имѣли около столѣтія, обѣ воспитывались... виноватъ, обѣ нигдѣ не воспитывались. Притомъ же Ольга Ивановна охотно слушала разсказы своей пріятельницы о частыхъ ссорахъ ея родными и знакомыми, смачивала ей табакъ, указывала ошибки въ гран-пасьянсахъ и мастерски гадала на картахъ. Кромѣ этихъ двухъ почтенныхъ особъ, въ небольшихъ комнатахъ, занимаемыхъ Варварой Алексѣевной, помѣщались Соничка и Митя, дальнѣйшіе ея родственники, сиротки. Въ этотъ вечеръ они дѣлали то же, что дѣлали почти каждый вечеръ: возили маленькую колясочку и шуѣли. На диванѣ, подлѣ хозяйки, храпѣла жирная моська Сильфида.
-- Нѣтъ, не выходитъ! сказала Варвара Алексѣевна, потерявъ терпѣніе и бросивъ карты.-- Ольга Ивановна, налейте, пожалуйста, чаю. Вотъ, говорятъ, смѣшно вѣрить картамъ, а я по себѣ знаю, что нельзя имъ не вѣрить. Грѣшно, можетъ-быть, а смѣху нѣтъ никакого. Третьяго-дня вышла мнѣ непріятность: пиковый тузъ легъ на сердце. Что жь? вѣдь такъ и случилось: вчера я поссорилась съ Говорковой, и теперь ужь полно уважать эту старую дуру.
-- Да кто жь это, матушка, говоритъ, что карты врутъ? спросила Ольга Ивановна, не подымая глазъ.