-- Какъ ваше здоровье, Платонъ Петровичъ? Вы все еще блѣдны.
-- Покорно благодарю васъ за участіе. Но какая вамъ надобность до моего здоровья?
-- Большая надобность: вѣдь я ваша сестрица, сказала Маша, положивъ ему на плечо руку.
И она хорошо это сдѣлала. Барбосовъ не даромъ называлъ ея руку полненькою и прекрасною. Черезъ минуту, эта пухленькая ручка очутилась какъ-то въ рукъ Глобова.
-- Извините, отвѣчалъ онъ, все еще не смотря на Машу, но внутренно уже довольный ею: -- я думалъ, что вы забыли это.
-- Почему жь вы такъ думали?
-- Потому-что я не мастеръ ѣздить верхомъ... у меня нѣтъ усовъ и пуделей... обращеніе мое не такъ ловко...
-- Какая важность! Я не знаю, что вы нашли страннаго въ моихъ словахъ. Я вчера сказала такъ, просто, безъ всякой мысли.
Въ это время, къ счастію Маши и къ несчастію Барбосова, пошелъ дождь сначала мелкій, потомъ крупный, потомъ проливной. Изъ бесѣдки нельзя было выйдти цѣлый часъ.
Цѣлый часъ! шестьдесятъ минутъ! три тысячи шестьсотъ секундъ! Какая бездна времени! Въ это безконечное время, легко десять разъ поссориться и столько же разъ помириться, надѣлать сотню обѣщаній и не сдержать ихъ. А сколько поводовъ остановить рѣшительность влюбленнаго, или побѣдить его нерѣшительность! Всего не перечтешь... Намъ нужно знать только, что въ это время Глобовъ позволилъ себѣ обнять Машу, а Маша не запрещала ему поцалуевъ.