Я познакомился съ Михаиломъ Никифоровичемъ Катковымъ въ 1839 году, по окончаніи имъ курса въ Московскомъ университетѣ. Поводомъ къ знакоыству послужило мое сотрудничество въ двухъ періодическихъ изданіяхъ А. А. Краевскаго: "Литературныхъ прибавленіяхъ къ Русскому Инвалиду" (съ 1836 г.) и "Отечественныхъ Запискахъ" съ самаго начала ихъ появленія (въ 1839 г.).
Обязанный, по условію, доставлять отчеты о всѣхъ новыхъ книгахъ, выходящихъ въ Москвѣ, что требовалось для полноты критическаго отдѣла и библіографической хроники, я, разумѣется, не могъ одинъ справиться съ такою работой, тѣмъ болѣе, что она была срочная, и потому предложилъ Бѣлинскому раздѣлить ее со мною, на что онъ охотно согласился. Хотя онъ самъ въ это время редактировалъ "Московскій Наблюдатель", но у него оставалось еще довольно свободныхъ часовъ для другой работы, въ подспорье къ неважному гонорару за редакторство. Когда же онъ, въ октябрѣ 1839 года, переселился въ Петербургъ, то надобно было замѣнить его другимъ подходящимъ лицомъ. Скоро представился къ тому благопріятный случай. Я давалъ уроки русскаго языка сыновьямъ князя М. H. Голицына, почетнаго опекуна въ московскомъ опекунскомъ совѣтѣ. На лѣто переселялся онъ въ свое имѣнье, село Никольское, верстахъ въ двадцати отъ Москвы, и оттуда, разъ въ недѣлю, высылалъ за мной экипажъ. Я оставался у него цѣлые сутки, чтобы дать три урока. Здѣсь-то я познакомился съ матерью Михаила Никифоровича, которая временно гостила въ семействѣ князя съ младшимъ сыномъ своимъ Меѳеодіемъ, а на постоянной квартирѣ ея въ городѣ оставался старшій, готовившійся къ магистерскому экзамену. Предложеніе послѣднему раздѣлить со мною журнальную работу было принято не только съ удовольствіемъ, но и съ благодарностью. Особенно же радовалась мать, не имѣвшая обезпеченнаго состоянія.
Лучшаго пособника нельзя было и желать. Катковъ работалъ скоро, но въ каждой работѣ выказывалъ необычайную даровитость и рѣдкое по лѣтамъ научное знаніе. Какъ по мысли, такъ и по изложенію, критика его отличалась силою, мѣткостью, и оригинальностью. Эти качества обнаружились на первомъ же замѣчательномъ опытѣ его журнальной дѣятельности -- на разборѣ сборника Сахарова "Пѣсни русскаго народа", состоящемъ изъ двухъ статей {"Отечественныя Записки" 1839 годъ (т. IV. отдѣлъ VI, стр. 1--24 и 25--92).}. Уже изъ первыхъ вступительныхъ строкъ виденъ въ авторѣ ученикъ профессора Павлова, въ пансіонѣ котораго онъ обучался. Онѣ живо напоминаютъ мнѣ университетскія лекціи естествознанія, отличавшіяся предпочтеніемъ умозрѣнія эмпиризму и синтетическимъ способомъ изложенія -- отъ общихъ основъ къ частнымъ выводамъ, что мы, студенты, называли "павловщиной". Первая статья Каткова начинается вылазкой противъ исключительно-фактическаго изслѣдованія научныхъ предметовъ, пріобрѣтенія множества фактовъ, безъ знанія ихъ смысла: "конечно, фактическое изученіе необходимо, но это только ступень. моментъ полнаго знанія; внѣшнее въ предметѣ есть откровеніе внутренняго, проявленіе его сущности, на которую и нужно устремить главное вниманіе: только живое объятіе предмета въ его цѣлости съ внѣшней и внутренней стороны -- есть истинное знаніе". Затѣмъ критикъ обращается съ вопросомъ къ мужамъ, "велерѣчиво говорящимъ о необъятности Россія, и къ труженикамъ, роющимся въ архивахъ и наглотавшимся всякаго сорта пыли": знаютъ ли они, что такое Русь. Вопросъ этотъ вызванъ изреченіемъ Н. Полеваго, занимавшагося тогда Исторіей русскаго народа: "я знаю Русь, и Русь меня знаетъ". Отвѣтъ критика -- отрицательный: онъ осуждаетъ мелочность занятій "Русской Исторіей", если они ограничиваются розысками о Несторовой лѣтописи и о варягахъ, бросаемыхъ изъ угла въ уголъ -- то на сѣверъ, то на югъ. Это -- упрекъ Каченовскому и Погодину, изъ которыхъ послѣдній доказывалъ скандинавское происхожденіе Руси, а первый велъ ее съ береговъ Чернаго моря и въ числѣ доказательствъ ссылался на чубъ Святослава. Погодинъ, ратуя съ Каченовскимъ и опровергнувъ всѣ его доводы, -- сказалъ, смѣяся, одному изъ своихъ пріятелей:-- "теперь мнѣ осталось уничтожить послѣдній аргументъ Михаила Трофимовича -- вырвать изъ его рукъ хохолъ Святослава".-- Такія занятія отечественной исторіей, по мнѣнію критика, не могутъ быть названы даже приготовленіемъ матеріала для науки.
Что же нужно? Нужно рѣшить вопросы: изъ какихъ стихій сложился характеръ русскаго народа? какія свойства составляютъ сущность его духа? въ чемъ проявлялась его жизнь и что это за жизнь? какъ развивался онъ и въ чемъ заключалось это развитіе? Рѣшеніе этихъ вопросовъ невозможно безъ изслѣдованія памятниковъ, въ которыхъ народъ выразился въ своей непосредственности, наивно и объективно, преимущественно же пѣсенъ. Мы должны стыдиться даже меньшихъ нашихъ братьевъ, -- говоритъ критикъ: они изучаютъ эти пѣсни, чтобы узнать физіогномію народа, понять смыслъ его исторіи; они упорно держатся своей народности и ищутъ ее не въ мертвой буквѣ, а тамъ гдѣ она кипитъ всею полнотою силъ -- въ народной поэзіи.-- А у насъ развѣ жизнь была однимъ механическимъ выростаніемъ? Мнѣніе о безплодіи и хаотизмѣ русской исторіи до Петра Перваго должно быть отвергнуто, какъ ложное.
Здѣсь оканчивается вступленіе и начинается разборъ книги. Онъ состоитъ изъ двухъ частей, соотвѣтственно тому, что было передъ тѣмъ высказано. Первая часть опредѣляетъ сознаніе русскаго духа въ поэзіи; вторая отыскиваетъ этотъ духъ въ частныхъ явленіяхъ той же поэзіи. "Отыщемъ прежде смыслъ, а потомъ откроемъ его въ дѣйствительномъ существованіи, т. е. въ созданіяхъ народнаго поэтическаго творчества".
Главныя струны русской души, по мнѣнію критика -- горькое, тоскливое чувство неопредѣленности и безотчетное недовольство. Русскій народъ много и долго страдалъ, искупая великими жертвами каждый шагъ развитія, отъ котораго ничего не получалъ въ награду и которое ни минуты не давало ему отдыха и безпрерывно росло для будущаго плода, не давая знать ни малѣйшимъ намекомъ о томъ, чѣмъ должно увѣнчаться это развитіе. Могла ли исполинская сущность русской души, которая естественно должна была имѣть и требованія исполинскія, довольствоваться мрачною, безотрадною дѣйствительностью? Могла ли она найти себѣ опредѣленіе въ этихъ неопредѣленныхъ формахъ, въ которыхъ не было ни тѣни прочности? Но если настоящее русской души было мрачно и уныло, за то впереди ждала ее будущность, въ которой суждено было ей найти осуществленными всѣ элементы и требованія ея натуры, готовилось Провидѣніемъ колоссальное опредѣленіе на смѣну неопредѣленности. Въ народахъ, находящихся, какъ говорятъ нѣмцы, im Werden (въ томъ состояніи развитія, когда они еще только становятся тѣмъ, чѣмъ дѣйствительно будутъ со временемъ), живетъ всегда инстинктивное сознаніе того, что сокрыто въ тайникахъ ихъ существа, предчувствіе будущей дѣйствительности, въ которой найдутъ они свое опредѣленіе. Такъ и русская душа, отрываясь по временамъ отъ тяжести настоящаго, старалась забыться въ инстинктѣ своего назначенія; не отдавая отчета въ томъ, что ожидало ее впереди, она, однакожъ, въ тѣ минуты, когда вырывалась изъ тяжкихъ цѣпей настоящаго, тѣшила себя широкимъ раздольемъ, которое теперь вырабатывала себѣ жизнію и въ которомъ нѣкогда найдетъ себѣ опредѣленіе. Вотъ значеніе того, что обыкновенно называютъ русскимъ разгуломъ.
Отсюда переходъ къ пѣснямъ: въ идеалѣ фантазіи русской заключается то же самое, что и въ русской душѣ. Поэтому наши народныя пѣсни выражаютъ или тоску, или разгулъ, удальство: первое чувство преобладаетъ надъ вторымъ. За симъ самыя пѣсни разсматриваются по отдѣламъ въ порядкѣ расположенія ихъ въ сборникѣ Сахарова, и разсмотрѣніе заканчивается исчисленіемъ требованій отъ лицъ, изучающихъ народную поэзію. Считаю нужнымъ выписать слѣдующее патетическое мѣсто касательно важности этого изученія:
"Да, мы должны, мы обязаны посвятить безъ раздѣла всѣ наши силы нашей родинѣ, нашему народу. Все то, чѣмъ мы теперь пользуемся, чѣмъ наслаждаемся, эта жизнь духа, которой мы стали участниками, не онъ ли, не этотъ ли народъ выкупилъ намъ такою дорогою цѣною? Не за насъ ли, не для насъ ли, такъ тяжко страдалъ онъ? И мы ли дерзнемъ презирать его и не обращать вниманія на то, какъ онъ жилъ, и на то, чѣмъ онъ жилъ? Мы должны благоговѣйно лобзать заживающіе слѣды его ранъ; мы должны благоговѣйно собирать и хранить какъ святыню капли его крови. Не то -- горе намъ! Народъ отдвинетъ отъ насъ свою могучую сущность, не дастъ жизненныхъ соковъ корнямъ иноземныхъ растеній и наша образованность, которою мы такъ гордимся, увянетъ и изсохнетъ -- и не будетъ плода".
Молодой критикъ искусно владѣлъ и выраженіемъ научныхъ мыслей, хотя оно, на первыхъ порахъ, представляетъ два недостатка: излишество и, по мѣстамъ, реторическій паѳосъ. Но не надо забывать, что въ его время, отъ того и другого, были несвободны даже лучшіе профессора Московскаго университета: Давыдовъ, Надеждинъ, Шевыревъ, Особеннопослѣдній платилъ не малую дань второму недостатку.
Въ томъ же 1839 году вышло сочиненіе Зиновьева: "Основанія русской стилистики" (т. е. реторика). Катковъ счелъ нужнымъ поговорить о немъ, потому собственно, что ни одна "система свѣдѣній" не имѣетъ, по его словамъ, такой жалкой участи, какъ реторика {"Отеч. Записки", 1839 г. (т. VI, отд. VI, стр. 47--64).}. "Реторика", "реторическій" стали обозначать недоброкачественную, пустую, фразистую рѣчь, или, какъ выразился Гамлетъ: "слова, слова, слова". Къ этому поводу, безъ сомнѣнія, присоединилось и другое побужденіе: самъ критикъ въ школѣ изучалъ эту науку и убѣдился въ неопредѣленности ея содержанія, въ схоластицизмѣ и безплодности ея правилъ. Чтобы объяснить такое печальное состояніе реторики, критикъ обратился къ ея исторіи. Въ лучшую эпоху древности, у грековъ, она была не сборникомъ правилъ, а ораторскимъ искусствомъ. Учиться реторикѣ, говоритъ онъ, не значило взять въ руки книгу и твердить ее наизусть, а значило развивать въ себѣ элементы, составляющіе существо оратора, какъ онъ изображенъ Цицерономъ въ двухъ трактатахъ: "Orator" и "de Oratore". Но съ постепеннымъ паденіемъ древняго міра, и реторика постепенно превращалась въ книгу. У римлянъ особенно развелись реторическіе кодексы. Квинтиліановы Institutiones представляютъ скелетъ когда-то гармонически стройнаго цѣлаго. Въ средніе вѣка, до эпохи Возрожденія, реторика все еще имѣла нѣкоторое значеніе: ибо нужно было все, что хоть сколько-нибудь, во мракѣ варварства, напоминало свѣтлую жизнь исчезнувшаго міра. Но и послѣ того она не только не исчезла, но даже помѣщена схоластиками въ число семи свободныхъ искусствъ, и ея вѣдѣнію предоставлено было распоряжаться словами (Ehetorica verba ministrat). Такое явленіе заставляетъ критика уподобить реторику вѣчному жиду. Мало того, говоритъ онъ: "когда подумаешь объ окончательномъ уничтоженіи реторики, нельзя защититься отъ невольной мысли, что вмѣстѣ съ нею будетъ оторвано отъ школы нѣчто существенное и живое". Чтобы объяснить эту странность, найти причину живучести того, что давно начало умирать и, казалось, совсѣмъ умерло, надобно рѣшить вопросъ: возможна ли теперь реторика и какъ? если возможна, то изъ этого ясно будетъ слѣдовать ея необходимость. Рѣшеніемъ этого вопроса занята вторая половина статьи, и рѣшается онъ слѣдующимъ образомъ.