Микоццо, какъ было нами разсказано, содержалъ на приданое насильно обвѣнчанной съ нимъ жены Анжелины, гостиницу "Золотой Короны" въ Казертѣ, но за послѣднее время онъ почти разорился; отчасти потому, что Казерта была покинута дворомъ, и войска оттуда были выведены; главнымъ же образомъ потому, что онъ самъ все болѣе втягивался въ картежъ, пьянство и развратъ. Когда онъ остался безъ денегъ, то хотѣлъ было поправить обстоятельства, заставивъ свою молодую, красивую, но запуганную имъ жену сдѣлаться любовницей одного богача. Однако Анжелина не поддалась и скрылась безъ слѣда.
Тогда Микоццо продалъ за безцѣнокъ гостиницу и закутилъ пуще прежняго. Къ тому же у него были кредиторы, съ которыми при продажѣ "Золотой Короны" пришлось разсчитаться, такъ что онъ вскорѣ остался опять безъ денегъ. Однако не унывалъ, ибо въ качествѣ одного изъ главарей каморры добывалъ средства чрезъ своихъ подчиненныхъ всяческими путями, минуя законные, а съ другой стороны онъ продолжалъ пользоваться благосклонностію бурбонской полиціи, очень нуждавшейся въ это критическое время въ союзничествѣ каморры. Правда, назначеніе Либоріо Романо министромъ полиціи, на мѣсто знакомаго намъ Аіоссы значительно измѣнило отношеніе властей къ каморристамъ, но, вопервыхъ, закваска большей части полицейскаго состава оставалась прежняя; во-вторыхъ, каморристы той партіи, въ которой господствовалъ Микоццо, считали себя сильнѣе неизвѣстно откуда взявшагося выскочки Министра, сумѣвшаго расположить къ себѣ немалую долю простонародья.
Что касается тщедушнаго донъ-Дженаро, то онъ продолжалъ кормиться помаленьку своими бритвами и ножницами. Въ душѣ онъ радовался успѣху революціи въ Сициліи и Калабріи, благоговѣлъ предъ Гарибальди, о геройствѣ котораго доходили въ столицу не только слухи, но и легенды.
Дженаро среди своихъ кліентовъ насчитывалъ не мало вліятельныхъ членовъ неаполитанскаго тайнаго комитета.
Но онъ былъ слишкомъ робокъ, чтобы открыто пристать къ которой-либо народной партіи. Однако благодаря своей мягкости и увертливости онъ зналъ многое о дѣяніяхъ какъ той, такъ и другой. Крайніе реакціонеры, т. е. чернь санлучійскаго квартала, въ числѣ главарей которой стоялъ Микоццо, относилась къ цырюльнику попрежнему дружелюбно, не стѣснялась при немъ излагать свои мнѣнія, считая его человѣкомъ ничтожнымъ въ политическомъ; смыслѣ, но въ то же время подъ веселую руку весьма охотно пользовалась его бесѣдой и слушала его разсказы.
Однажды въ концѣ августа 1860 года рано утромъ донъ-Дженаро, только что открывъ двери своей цырюльни, стоялъ около нея на панели, заинтересованный, какъ всегда, тѣмъ, что происходитъ въ кабачкѣ тетки Джіакомины, который помѣщался на противоположной сторонѣ улицы. Этотъ кабачокъ издавна былъ излюбленъ каморристами; за послѣдніе дни въ немъ особенно часто появлялся Микоццо со своимъ другомъ и сотоварищемъ по каморрѣ Куоколо, однимъ изъ самыхъ опасныхъ каморристовъ. Руки его многократно бывали ради поживы безнаказанно обагряемы невинной кровью.
Этотъ Куоколо входилъ въ кабачокъ, когда Дженаро открывалъ ставни, и, замѣтивъ цырюльника на порогѣ лавочки, окликнулъ его:
-- Эге! донъ-Дженаро! донъ-Дженаро! Иди-ка сюда къ намъ. Поболтаемъ. Тутъ все друзья собрались. И Микоццо пришелъ. Хочетъ что-то о своемъ дѣлѣ потолковать. Иди сюда; чашку кофе выпьешь съ нами.
-- Ладно, иду,-- откликнулся цырюльникъ, не будучи въ силахъ одолѣть своего любопытства, возбужденнаго намекомъ на дѣло Микоццо, а про себя подумалъ:-- знаемъ мы, какой вы тамъ кофе дуете.
Когда донъ-Дженаро вошелъ въ кабачокъ, то увидалъ, что довольно многочисленная компанія каморристовъ сидѣла у стола, заставленнаго пустыми уже графинами и изрядно початыми бутылками съ водкой. Кофе пила только одна сидѣвшая рядомъ съ Микоццо красивая женщина Маруча. Разодѣтая въ пухъ и прахъ, она обмахивалась дорогимъ вѣеромъ изъ страусовыхъ перьевъ. Это была новая любовница Микоццо, на которую онъ тратилъ большую часть безчестно добываемыхъ денегъ.