Пріемная комната, или, какъ ее называли, зала полицейскаго дома Лаврентьевской части было мѣсто зловѣщее. Какія преступленія не проходили по ней! Какія кровавыя драмы не заканчивались въ этомъ логовищѣ полицейскаго произвола, криводушія народныхъ тирановъ, каковыми при Бурбонахъ были начальники безконтрольно деспотической полиціи!
Комната была низкая, сырая, грязная. Стеклянная дверь балкона была широка, выходила на обширную площадь св. Гаэтано, но свѣтъ все-таки скудно проникалъ въ эту залу. Окна были тусклы, загажены; со стѣнъ мѣстами обвалилась штукатурка; углы наполнены паутиной, въ которой засѣдали огромные пауки.
Вся мебель -- впрочемъ, она состояла только изъ трехногаго стола, шкапа и нѣсколькихъ продавленныхъ рыночныхъ стульевъ -- была покрыта пылью, точно Везувій въ теченіе нѣсколькихъ дней осыпалъ ее своимъ пепломъ.
На одной изъ стѣнъ висѣла большая картина, усиливавшая отвращеніе къ этой комнатѣ всякаго свѣжаго человѣка: на ней была изображена ужасающая сцена испанской инквизиціи. Правда, пыль и грязь, насѣвшія на это художественное произведеніе, многое скрадывали. Но все-таки невольно бросалась въ глаза голая фигура молодой женщины, привязанная къ инквизиціонному колесу, которую поджаривали на медленномъ огнѣ и на которую съ небесъ взирала Пресвятая Дѣва.
Микоццо, выбравъ наименѣе просиженный стулъ, усѣлся въ темномъ уголкѣ между шкапомъ и стѣной. Ночь онъ провелъ почти безъ сна, кутилъ и развратничалъ, а утромъ въ кабачкѣ тетки Джіакомины успѣлъ выпить нѣсколько рюмокъ водки. Покуда онъ былъ на ногахъ, на свѣжемъ воздухѣ, въ суетѣ и разговорахъ, онъ не чувствовалъ усталости. Но какъ только сѣлъ, его охватила истома, стало клонить ко сну. Тишина и полутьма подѣйствовали усыпительно.
Черезъ нѣсколько минутъ по залѣ прошелъ жандармъ и на ходу сказалъ:
-- Вы напрасно только прождете. Господинъ комиссаръ не придетъ. Онъ, какъ я сейчасъ узналъ, уѣхалъ въ Казерту; тамъ случилось убійство.
Микоццо слышалъ, что кто-то говоритъ, но словъ жандарма не разобралъ. Его отяжелѣвшія вѣки смыкались; мозгъ отказывался работать. Онъ, насколько было возможно, растянулся на стулѣ, прислонилъ голову къ стѣнѣ и заснулъ. Спалъ онъ крѣпко, но видѣлъ тяжелые сны, обратившіеся въ невыносимый кошмаръ, отъ котораго внезапно пробудился, объятый безотчетнымъ ужасомъ. Его мучила жажда, горло словно горѣло.
Спалъ онъ не долго, но во время его сна случилось нѣчто весьма обычное въ то революціонное время. А именно. На площади св. Гаэтано появился небольшой отрядъ конныхъ драгунъ съ одной стороны, а съ другой весьма внушительная масса черни. Буйная толпа наступала на солдатъ; солдаты отступали, оставаясь однако лицомъ къ народу съ саблями наголо, съ заряженными пистолетами наготовѣ. Они отступали шагъ за шагомъ; слышался глухой топотъ лошадиныхъ копытъ. Кони, очевидно, пугались неистовыхъ криковъ и угрозъ нѣсколькихъ сотенъ лаццарони {Lazzari, Lazzaroni -- такъ прежде называли бѣднѣйшихъ неаполитанневъ, отъ слова Лазарь, который, какъ сказано въ евангельской притчѣ, во время земной жизни не имѣлъ куска хлѣба и билъ презираемъ богачомъ.}.
Демонстрація, какъ тогда называла полиція подобные бунты, была руководима полуголыми мужчинами, во главѣ которыхъ шла женщина-гигантъ. Ея волосы были покрыты небольшой красной шапочкой, на груди красовалась широкая трехцвѣтная перевязь -- эмблема объединительной революціи. Въ рукахъ она держала большую саблю и грозно ею размахивала Это была знаменитая Санжованара, любимица монтекальварійскаго околотка.