Справа шелъ съ ней рядомъ парень, высоко державшій трехцвѣтное знамя; слѣва мускулистый, плечистый мужикъ съ огромнымъ желѣзнымъ молотомъ въ рукахъ.
Вдругъ рѣзко раздался выстрѣлъ... Ни тогда, ни послѣ никто не зналъ, гдѣ и кто выстрѣлилъ. Никто не былъ раненъ, но все-таки выстрѣлъ явился сигналомъ къ насиліямъ. Все забушевало. Лаццарони пришли на площадь съ карманами, полными камешковъ. И теперь эти камешки благодаря традиціонной ловкости въ этомъ дѣлѣ неаполитанскаго простонародья градомъ сыпались на драгунъ, звеня по ихъ блестящимъ киверамъ непрерывно, словно удары молоточковъ.
Толпа заревѣла пуще прежняго и бѣшено ринулась на кавалерію; лошади шарахались и вздымались на дыбы. Солдаты, понимая, что имъ не сдобровать, поворотили коней и, вонзивъ въ ихъ бока шпоры, быстро скрылись въ боковой улицѣ.
Тогда толпа, какъ прорвавшій плотину потокъ, залила всю площадь св. Гаэтано передъ полицейскимъ управленіемъ. Слышались плачъ, вопли, крики перепуганныхъ женщинъ и дѣтей. Но эти крики тонули въ оглушающихъ возгласахъ въ честь Гарибальди и объединенной Италіи... Въ одинъ изъ относительно тихихъ моментовъ раздался властный призывъ Санжованары:
-- Сожжемъ, братцы, лаврентьевское полицейское управленіе. Много страдальцевъ-патріотовъ прошло черезъ него...
Толпа съ шумнымъ восторгомъ приняла предложеніе: всѣ разступились передъ женщиной-гигантомъ и ея монтекальварійскими сателитами.
Жандармы, охранявшіе полицейскій домъ, уже успѣли благоразумно покинуть его, и скрыться. Тѣ изъ нихъ, которые были въ штатскомъ платьѣ смѣшались съ толпой.
Въ это-то время Микоццо и очнулся отъ своего краткаго, но тяжелаго сна; онъ выглянулъ въ окно и въ ужасѣ отшатнулся, увидѣвъ Санжованару, своего опаснѣйшаго врага. Каморристомъ овладѣлъ и страхъ и бѣшеная злоба, безсиліе которой словно парализовало его.
Шумъ, грохотъ, крики между тѣмъ возрастали. До его слуха ясно долетали слова тѣхъ, кто поднимался по лѣстницѣ, ведущей къ залѣ, гдѣ онъ находился. Онъ въ безсильной ярости скрежеталъ зубами. Замѣтивъ стоявшій у балконной двери шкапъ, Микоццо усмотрѣлъ въ немъ спасительное убѣжище, залѣзъ въ него и закрылъ дверцы. Чрезъ нѣсколько минутъ толпа ворвалась въ комнату, гдѣ переворотила все вверхъ дномъ. Столъ, стулья, полки съ бумагами, картины со стѣнъ -- все было искалѣчено, разбросано, а потомъ одно за другимъ полетѣло черезъ рѣшетку балкона на мостовую площади. Все это совершалось мгновенно. Дошла очередь до шкапа. Мгновенно же и онъ былъ подхваченъ двумя десятками рукъ, перетащенъ на балконъ, откуда сильнымъ толчкомъ переброшенъ черезъ рѣшетку внизъ на площадь.
Монтекальварійскіе лаццарони уже зажгли по срединѣ ея костеръ и поддерживали пламя, кидая въ него изъ полицейскаго управленія мебель, дѣла, все, что попадало подъ руку. Тамъ же пылала и большая картина инквизиціи. Около нея очутился шкапъ, въ которомъ Микоццо ожидалъ было найти спасеніе.