Но они не замѣчали, что посреди залы, двери которой были распахнуты, стоялъ дежурный офицеръ. Это былъ Урбанъ фонъ-Флуге, или, вѣрнѣе, Бруно Бесси Морелли. До него изрѣдка долетали отдѣльныя фразы. Онъ видѣлъ, что вдовствующая королева озабочена и взволнована.
-- Могу увѣрить ваше величество,-- говорилъ Романо королевѣ: -- необходимо, чтобъ государь немедленно уѣхалъ изъ Неаполя. Здѣсь ежедневно вспыхиваютъ очень опасныя волненія. А мы только тогда можемъ... (министръ едва шевелилъ губами, но собесѣдница, видимо, его понимала) только тогда можемъ провозгласить вашего сына принца Луиджи королемъ обѣихъ Сицилій...
Приближались двѣ фрейлины, и заговорщики перемѣнили тему бесѣды. Однако Бруно не вслушивался въ разговоръ, главное вниманіе его было обращено на королеву Софію, сидѣвшую въ отдаленномъ концѣ террасы. Онъ любилъ ее безумно, каждый день все болѣе. Онъ все забывалъ, кромѣ этой любви. Дядя Цезарь, Гарибальди въ Сициліи и почти у воротъ Неаполя, освобожденіе Италіи -- все было поглощено роковой страстью. Страстью безнадежной,-- онъ самъ это зналъ, страдалъ, таялъ, какъ свѣча, но оторваться отъ придворной жизни и возможности хоть издали видѣть молодую королеву не былъ въ силахъ.
Тѣмъ временемъ къ Софіи подсѣлъ кузенъ, испанскій принцъ донъ-Чичилло, и болталъ разный вздоръ. Она разсѣяно слушала его. Ее безпокоило хмурое выраженіе лица мужа, продолжавшаго читать газеты.
Вдругъ онъ нервно отбросилъ газету и поблѣднѣлъ. Его печатно обвиняли въ разстрѣляніи четырнадцати монаховъ въ Палермо, въ томъ, что по его приказу намѣстникъ стрѣлялъ изъ пушекъ по народу и бомбардировалъ столицу Сициліи 27 мая. Все это было неправда, или, что еще хуже, клевета. Онъ нарочито и во время послалъ Манискалько приказъ о помилованіи монаховъ. Оно никогда не думалъ даже приказывать стрѣлять изъ пушекъ въ Палермо по народу или бомбардировать Палермо.
Вступая на престолъ, онъ искренно любилъ свой народъ; сердце у него было доброе, мягкое. Онъ не разъ мечталъ о благоденствіи всего царства; не разъ клялся самому себѣ, что во время своего царствованія не допуститъ проливать крови. Онъ хотѣлъ уничтожить смертную казнь. Онъ никогда не хотѣлъ крови. Нѣтъ, лучше потерять вѣнецъ, чѣмъ видѣть кровь своихъ подданныхъ.
И вотъ теперь на него клевещутъ. И ему больно отъ этихъ клеветъ, больно физически. Томительное безсиліе давило его. Впереди нѣтъ исхода; нѣтъ даже надежды передохнуть отъ этой муки.
Бѣдный безсильный король, безсильный, невзирая на свою доброту и великодушіе. Неумолимый потокъ событій властно уносилъ его куда-то. Въ какую-то мрачную глубину непрестанно увлекали его двѣ невыносимыя, тяжкія, какъ гири каторжника, силы: народная ненависть и слезы и кровь жертвъ абсолютизма, которыя погибли въ 1799, 1820 и 1848 годахъ.
Передъ неизбѣжнымъ судомъ исторіи и неаполитанскіе Бурбоны могли предстать не безъ достоинства. За ними были немаловажныя заслуги. Они освободили королевство отъ ненавистнаго націи испанскаго ига, точнѣе, рабства. Бурбоны создали величіе королевства обѣихъ Сициліи. Фердинандъ I, Францискъ I и Фердинандъ II были тиранами. Это правда. Но онъ, онъ самъ, Францискъ II, вѣдь онъ всегда былъ кротокъ и смиренъ сердцемъ.
Софія, видя, что король страдаетъ, подошла къ нему.