Принцъ Луиджи пересталъ улыбаться, онъ внимательно вслушивался и вдумывался.
-- Мы,-- продолжалъ философъ,-- никогда не питали ненависти къ Бурбонамъ, какъ къ династіи. Мы, революціонеры 48 г., желали организаціи итальянской конфедераціи съ Фердинандомъ II во главѣ. Намъ измѣнили и, что всего хуже, насъ не поняли, потому что это роковое недоразумѣніе причинило великія страданія всей націи. А въ будущемъ, ваше высочество, оно подготовило опасность для вашей династіи.
-- Какимъ это образомъ? спросилъ принцъ, видимо встревоженный.
Легкая ироническая улыбка опять выступила на устахъ философа. Но онъ спросилъ серьезно:
-- Вы желаете, чтобъ я высказался совершенно откровенно? Вѣдь до слуха принцевъ правда достигаетъ такъ рѣдко.
-- Говорите съ полной откровенностію, я вижу, что это прирожденное вамъ свойство, которое дѣлаетъ вамъ большую честь,-- искренно отозвался Луиджи.
-- Благодарю васъ за вашу доброту. Я долженъ сказать вамъ слѣдующее. Если неаполитанскіе Бурбоны не сумѣютъ стать во время во главѣ объединительно-освободительнаго движенія, то Италія будетъ все-таки создана, но при помощи иныхъ политическихъ элементовъ. Для Гарибальди и Маццини нужна только опора какого-либо царствующаго лица, итальянца, разумѣется. Единство нашего отечества -- завѣтное желаніе всякаго итальянскаго сердца. Плодъ созрѣлъ, онъ достанется тому, кто сумѣетъ сорвать его.
Подумавъ немного, Романо добавилъ:
-- Въ непредотвратимыхъ событіяхъ, которыя въ непродолжительномъ времени должна будетъ переживать Италія, народъ возложитъ вѣнецъ на главу того изъ монарховъ, который станетъ во главѣ революціи.
Графъ Аквила нѣсколько мгновеній пристально глядѣлъ въ глаза Либоріо Романо, точно хотѣлъ прочитать въ нихъ что-то. "Философъ" спокойно выдержалъ этотъ испытующій взглядъ...