Правда, когда ихъ принесли, то отецъ Александръ сначала смутился и спросилъ:
-- Однако какое же отношеніе могутъ имѣть эти фигуры къ похоронамъ? У одной еще и кинжалъ въ рукѣ?
-- Это, ваше преподобіе, кинжалъ Вѣры,-- объяснилъ Караччіоло.-- Вамъ, отецъ Александръ, конечно, лучше меня извѣстно, что христіане первыхъ временъ сражались съ еретиками холоднымъ оружіемъ. Тогда еще не было выдумано пороху. Объ этомъ и св. Игнатій Лойола упоминаетъ. Да и онъ самъ былъ доблестнѣйшій рыцарь. Когда онъ словами не могъ убѣдить одного мавра въ томъ, что Богоматерь -- Дѣва пречистая, то съ саблей бросился на нечестиваго... дабы обратить его въ христіанство,-- закончилъ Леопарди.
Простаку-патеру эти объясненія казались не совсѣмъ убѣдительны, однако возражать онъ не сталъ; во-первыхъ, потому, что видъ полицейскаго разрѣшенія всегда дѣйствовалъ на него успокоительно, а, во-вторыхъ, онъ боялся, чтобъ дукаты не ускользнули. Онъ въ простотѣ души не обратилъ даже вниманія ни на вѣнокъ, возложенный на катафалкъ, ни на надпись. Между тѣмъ вѣнокъ былъ составленъ изъ красныхъ, и бѣлыхъ лилій и лавровъ, т. е. представлялъ трехцвѣтный символъ объединенія Италіи {Національные цвѣта нынѣшняго объединеннаго Итальянскаго королевства:-- красный, бѣлый и зеленый. (Прим. перев.)}, и слѣдовательно считался въ Неаполѣ революціоннымъ. Крупная же, бросавшаяся въ глаза надпись была еще революціоннѣе. Она. гласила: "О, люди всей Италіи, не плачьте, но надъ могилбй сильнаго быть достойными Италіи поклянитесь".
На слѣдующее утро, едва только отперли двери Флорентинской церкви, она наполнилась народомъ. Вскорѣ стали прибывать приглашенные, которыхъ оказалось тоже очень много; большинство ихъ не знали, отъ кого получили приглашенія. Принцъ Сиракузскій Леопольдъ Бурбонскій тоже пріѣхалъ; онъ пользовался всякимъ случаемъ, чтобы публично заявлять о своемъ либерализмѣ. Похоронная церемонія имѣла громкій успѣхъ. Среди толпы, скучившейся въ небольшой церкви, слышался все время какой-то подавленный гулъ; чувствовалось что-то угрожающее местью; все наводило на мысль о баррикадахъ, шествующей впередъ революціи, которая нарушала дремоту реакціи и ея мечты о дѣйствительности репрессій.
Въ одинъ изъ моментовъ торжественной, молитвенной тишины, когда смолкли и пѣвчіе, и органъ, и оркестръ, вдругъ кто-то громко воскликнулъ:
-- Революція приблизилась ко дворцу; ея тамъ боятся. Ихъ страхъ -- признакъ нашей побѣды.
Кто произнесъ эти роковыя слова, никто не зналъ, однако всѣ ихъ слышали, словно это былъ гласъ народа.
Къ этому моменту Флорентинская площадь, на которую выходила паперть церкви, была уже занята полиціей, а черезъ нѣсколько минутъ на нее пришелъ батальонъ гренадеръ. Другой батальонъ нанялъ сосѣднюю площадь ев. Ѳомы. Вся Флорентинская улица была полна жандармовъ. Но когда во главѣ церковной процессіи съ паперти сошелъ принцъ Леопольдъ, въ черномъ фракѣ и широкополомъ цилиндрѣ, какіе носили обыкновенно карбонаріи {Карбонаріи -- крайніе либералы 30-хъ и 40-хъ годовъ прошлаго вѣка.}, то жандармы должны были разступиться, а солдаты взять на караулъ. Солдаты абсолютизма отдавали честь революціи, которая, можетъ быть, предвѣщала разрушеніе, даже смерть, но которая въ то же время несла на своихъ раменахъ колыбель свободы и общественнаго равенства.
Всѣ, кто присутствовалъ въ церкви, сопровождали процессію, и никого изъ нихъ не тронула полиція: нельзя же посадить въ тюрьму народную громаду; невозможно привлечь къ суду цѣлую толпу, мирно идущую за принцемъ крови...