Другой былъ знакомый читателямъ "философъ" Либоріо Романо (извлеченный изъ калабрійскаго изгнанія принцемъ Луиджи). Провидѣніе судило тоже и ему чрезъ нѣсколько мѣсяцевъ быть послѣднимъ премьеръ-министромъ послѣдняго неаполитанскаго короля. Пока онъ еще не имѣлъ никакой должности и занимался въ Неаполѣ адвокатурой. Но связи и вліяніе его были уже очень значительны.
Нѣкоторые историки превозносятъ этого человѣка до небесъ; другіе топчутъ его въ грязь.
Его роль въ концѣ революціоннаго періода была очень серьезная, и мы считаемъ не лишнимъ высказать наше мнѣніе объ этой, во всякомъ случаѣ интересной, исторической личности.
Романо не заслужилъ, по нашему мнѣнію, ни мраморныхъ, ни бронзовыхъ монументовъ. Онъ былъ иниціаторомъ той оппортунистской политики, которая такъ процвѣла при новомъ режимѣ. Либерализмъ его былъ поверхностный. Онъ былъ способенъ поддерживать и ограниченную конституцію и демократическую республику, когда это ему лично казалось подходящимъ.
Онъ принадлежалъ къ "видоизмѣнчивымъ",-- не знаемъ, по натурѣ или по расчету,-- разрядамъ животнаго царства. Онъ старался сохранить монархію и заигрывалъ съ демосомъ. Онъ, повидимому, желалъ возвеличить монарха и въ то же время колебалъ всѣ основы этого величія. Твердостію характера онъ одаренъ не былъ. Многіе прославляли его патріотизмъ; но онъ никогда не былъ самоотверженнымъ патріотомъ, какъ не былъ и выдающимся государственнымъ дѣятелемъ.
Онъ всегда былъ ослѣпленъ сознаніемъ своихъ личныхъ, высокихъ дарованій.
Въ маленькомъ домикѣ, куда пришли Ланди и Романо, они нашли ожидавшаго ихъ принца Луиджи, дядю короля, генералъ-адмирала неаполитанскаго флота. Комната, въ которой онъ встрѣтилъ своихъ позднихъ посѣтителей, была очень скромно обставлена. Онъ пригласилъ ихъ сѣсть и спросилъ полковника:
-- Какія вѣсти вы мнѣ привезли о королѣ? Я его уже нѣсколько дней не видалъ: увлекся здѣсь охотой.
-- Говорятъ, что холодные души, предписанные ему докторомъ Рамалья, значительно укрѣпили государя. Но ему еще нуженъ полный покой и заниматься дѣлами строго запрещено.
Принцъ опустился на диванъ, оперевъ голову на его спинку. Лицо его выражало сильное волненіе. Я, будучи сухимъ эгоистомъ, конечно, онъ волновался не изъ сожалѣнія къ королю. Помолчавъ нѣсколько минутъ въ раздумья, онъ сказалъ: