-- Извѣстно, ничего на немъ не родится.
-- Ага? Вотъ я къ чему и рѣчь велъ... Государство все равно, что огородъ; его тоже надо расшевеливать, постоянно расшевеливать.
-- Э, нѣтъ, это не все равно; огородъ нужно копать, а государству нужно спокойствіе.
Вотъ они каковы, наши крестьяне! Только и знаютъ свою рутину. Но мосье Кардиналь не теряетъ духа. Онъ говоритъ, что, все-таки, взволнуетъ департаментъ Сены-и-Уазы. А пока онъ волнуетъ меня! Вся эта политика меня тревожитъ... Я начинаю думать, что тоже кое-что понимаю въ ней, и принялась читать политическія газеты... Представьте себѣ, я-то, никогда не читавшая ничего, кромѣ романовъ и дневника происшествій въ моемъ Petit Journal...
Впрочемъ, мосье Кардиналь сильно занятъ еще однимъ,-- празднованіемъ столѣтія со дня смерти Вольтера. Оно приходится на 30 мая будущаго года; но онъ уже готовится къ нему, хочетъ прочесть здѣсь, въ Рибомонѣ, публичную лекцію, озаглавленную: Богъ-Вольтеръ. Мосье Кардиналь уже отлично знаетъ наизусть все начало, и надо только послушать, какъ онъ читаетъ!... Для практики онъ иногда по вечерамъ читаетъ мнѣ это начало. Онъ садится за столъ; я сажусь противъ него... Я изображаю публику... Мосье Кардиналь подноситъ руку ко лбу, собирается съ мыслями, обдумываетъ, ищетъ первую фразу... Онъ ничего не обдумываетъ и ничего не ищетъ,-- отлично заучилъ на память... а такъ, видъ лишь такой дѣлаетъ... Вдругъ онъ поднимаетъ голову, быстрымъ движеніемъ руки откидываетъ волосы назадъ и начинаетъ:
"Одинъ легкомысленный, хотя и глубокій писатель назвалъ Вольтера Король-Вольтеръ... Названіе его есть оскорбленіе, и оскорбленія этого я не брошу въ лицо Вольтеру... Я назову его Богъ-Вольтеръ, причемъ долгомъ считаю извиниться по поводу суевѣрій, соединяемыхъ съ этимъ наименованіемъ; но самое это слово очищается уже черезъ то, что оно соединяется съ именемъ Вольтера".
Потомъ слѣдуетъ длинная тирада о томъ, что Вольтеръ былъ республиканцемъ... Вся лекція будетъ продолжаться часъ, и во все время мосье Кардиналь долженъ дѣлать видъ, будто импровизируетъ ее. Но она написана... и знаете, кѣмъ написана? Мною, дорогая моя, мною! Мосье Кардиналь сдѣлалъ меня участницею своихъ работъ, сотрудницею... Онъ диктовалъ мнѣ свою лекцію. Съ нѣкотораго времени онъ пріучается диктовать и даже нѣсколькимъ человѣкамъ за разъ. Въ прошедшее воскресенье позвалъ онъ секретаря мэріи и учителя, усадилъ насъ троихъ, и меня тоже, за три столика и началъ диктовать всѣмъ троимъ... въ одно время... три разныя вещи... Секретарю мэріи -- размышленія о тираніи, учителю -- мысли о преступленіяхъ папъ, мнѣ -- соображенія о чисто гражданской арміи... Правда, отъ непривычки онъ нѣсколько сбивался и путался... но очень немного. Онъ ходилъ по комнатѣ взадъ и впередъ, обливался потомъ, бѣдняга. Жаль смотрѣть на него было... Я говорю ему:
-- Мосье Кардиналь, ты убьешь себя такой работой... нельзя такъ работать. А онъ отвѣчаетъ:
-- Мадамъ Кардиналь, это необходимо. Я долженъ привыкать.
Въ будущее воскресенье онъ опять намѣренъ привыкать. Все это меня пугаетъ... Постичь не могу, какъ умъ человѣческій въ состояніи вмѣстить въ себя все это!