Послала лакея за Германсъ и говоритъ ей:
-- Напишите сейчасъ же барону, что не могу сегодня, ѣду къ maman въ деревню... То же самое напишите мосье Жоржу про завтрашній день и маркизу про послѣзавтрашній...
-- Хорошо, сударыня,-- отвѣчаетъ горничная.
-- Да, мосье Жоржу напишите любезное; хорошенькое письмецо, а тѣмъ двумъ, что хотите, все равно.
Мнѣ это не понравилось; я и говорю, какъ только карета двинулась:
-- Какъ это ты поручаешь горничной писать такія письма?
-- Что же такое? Германсъ подписываетъ ихъ моимъ именемъ. Всѣ эти господа думаютъ, что я сама пишу. У Германсъ почеркъ лучше; она была учительницей; къ тому же, она пишетъ безъ ошибокъ... тогда какъ я на этотъ счетъ плоховата. Вѣдь, это отчасти по твоей винѣ, maman. Ты больше хлопотала о танцахъ, чѣмъ о правописаніи...
-- Потому хлопотала, что находила это полезнѣе и права была... Безъ танцевъ-то была ли бы ты тѣмъ, что ты теперь? А отъ правописанія какой толкъ?... Вонъ оно куда ведетъ это правописаніе -- въ горничныя!
Доѣхали мы до Сенъ-Жермена, наняли коляску, переложили въ нее чемоданъ и бюстъ Жанъ-Жака Руссо и отправились дальше. Черезъ полчаса мы пріѣхали къ себѣ въ Рибомонъ. Мосье Кардиналь встрѣтилъ дочь съ распростертыми объятіями, но называлъ ее не дочерью, а племянницею, такъ какъ тутъ была наша дѣвочка-прислуга.
Какой былъ чудесный обѣдъ! Какой вечеръ!... Опять семьей... Осуществилась моя завѣтная мечта!... Послѣ обѣда мы переставили всю мебель въ гостинной, чтобы помѣстить Жанъ-Жака Руссо въ симметрію съ Вольтеромъ. Потомъ я сѣла играть въ пикетъ съ Полиной,-- помолодѣла лѣтъ на десять. Мосье Кардиналь сидѣлъ тутъ же, смотрѣлъ на нашу игру... На этотъ вечеръ онъ прервалъ свои занятія. Обыкновенно по вечерамъ онъ пишетъ свои мемуары. Онъ былъ такъ добръ, что даже самъ съигралъ робера два съ Полиной. Иногда онъ и со мною играетъ, зная, какое это для меня наслажденіе... Съ его стороны это большая жертва, особливо потому, что въ этой игрѣ приходится считать королей: три короля, четырнадцать королей... Одно время онъ просто сносилъ ихъ, изъ-за удовольствія швырнуть короля и чтобы не считать ихъ. Но недавно онъ придумалъ отличное средство, королей не сбрасываетъ и считаетъ ихъ, но не называетъ королями, а говоритъ: четырнадцать клерикаловъ. Такимъ образомъ все дѣло уладилось.