-- Было у меня двѣ дочери,-- проговорилъ онъ.-- Одна пошла не-путемъ, и вотъ та, что пошла путемъ, пускается то же непутемъ.
Написанная эта фраза не производитъ никакого впечатлѣнія; но надо было слышать, какъ сказалъ ее мосье Кардиналь. Это было поразительно, необыкновенно драматично!.. Къ счастью, меня тутъ же осѣнило; я взяла депешу и сдѣлала видъ, будто еще разъ перечитываю ее внимательно, потомъ и говорю:
-- Я просто съ ума сошла... Мнѣ, шутъ знаетъ, что представляется... Нѣтъ ровно ничего важнаго. Слушайте, мосье Кардиналь, я сейчасъ разскажу все, что произошло во Флоренціи... Мужъ съ женою, то-есть маркизъ и Виржини, повздорили... Она взяла да и уѣхала отъ него... Маркизъ ѣдетъ за нею съ слѣдующимъ поѣздомъ, хочетъ догнать, выпросить у нея прощеніе... Очевидно, во всемъ виноватъ онъ... онъ человѣкъ съ достоинствомъ; не побѣжалъ бы онъ въ догонку за нашею дочерью, если бы она ушла съ любовникомъ...
Этимъ, однако же, я не убѣдила мосье Кардиналя. Онъ перечиталъ депешу самъ и говоритъ:
-- Не одна!... не одна... Какъ вы объясните эти слова, мадамъ Кардиналь?
Тутъ меня еще разъ осѣнило.
-- Ну, что же,-- говорю,-- что не одна? Очень просто; это значитъ, что Виржини уѣхала съ горничною, вотъ и все. Маркизъ прибавилъ эти слова, чтобы успокоить насъ,-- не тревожьтесь, молъ, ваша дочь не одна ѣдетъ въ вагонѣ. Будь это иначе, если бы она уѣхала съ кѣмъ-нибудь, маркизъ написалъ бы: съ однимъ, то-есть съ мужчиной; а тутъ нѣтъ ничего такого, просто -- не одна она...
Этотъ доводъ окончательно успокоилъ мосье Кардиналя. Я уговорила его не волноваться и спокойно твердить свою лекцію, и уѣхала въ Парижъ. Пріѣзжаю на Ліонскій вокзалъ, спрашиваю, откуда входятъ ѣдущіе изъ Флоренціи. "Вотъ,-- говорятъ, откуда". Стала я передъ дверью и жду. Подходитъ поѣздъ. Смотрю, въ толпѣ пассажировъ моя Виржини, блѣдная, трепещущая, окутанная вуалью, подъ руку съ долговязымъ молодцомъ... Увидала она меня, бросила черномазаго усача и -- прямо ко мнѣ.
-- Ахъ, maman! maman!
Руки у меня сильно чесались надавать ей тутъ же хорошихъ колотушекъ; эта была моя всегдашняя система въ Оперѣ... Только Виржини бросается мнѣ на шею и шепчетъ: