-- Багазъ готовъ въ маленькій іомнибусъ; я озыдаю васъ.
Отвѣтила ему уже я сама:
-- И убирайся ты одинъ въ этомъ іомнибусѣ... Убирайся, пока цѣлъ, не то я покажу тебѣ, какъ увозить маркизъ!... Ну, маршируй живой рукой, и духа твоего чтобы не было!
Онъ вздумалъ артачиться, тогда я прибавила:
-- Нельзя ли безъ разговоровъ, а то хуже будетъ... Вы никакихъ правъ на нее не имѣете, а я имѣю права на нее. Вотъ крикну сейчасъ и на моей сторонѣ будутъ всѣ матери и всѣ городовые.
Вокругъ насъ уже стала собираться публика. Виржини сама не своя, вся трясется, умоляетъ его уѣхать. Кончилось тѣмъ, что онъ сѣлъ одинъ въ свой омнибусъ, а я съ Виржини уѣхала въ фіакрѣ къ вокзалу Сен-Лазаръ. Дорогой я говорю Виржини:
-- Прежде всего, намъ необходимо подумать не о маркизѣ, а о твоемъ отцѣ. Ничто не должно нарушать его спокойствія... особливо сегодня... Нынче вечеромъ у мосье Кардиналя публичная лекція о Вольтер'. Все это очень не ладно вышло, и ты выбрала самое неподходящее время для своей продѣлки... Будь это въ какой-нибудь другой день, ну, и не велика бы важность, а то надо же было именно сегодня. Во что бы то ни стало, необходимо все уладить. Главное -- это, чтобы отецъ не могъ усомниться въ твоей чистотѣ... Мы все свалимъ на маркиза.
-- Вѣдь, это будетъ ложь, maman.
-- Тутъ уже не до этихъ тонкостей. И пусть себѣ ложь; но когда дѣло идетъ о спокойствіи мосье Кардиналя и о его добромъ имени, тогда все позволено.
Пріѣхали... Я бросаюсь въ кабинетъ мосье Кардиналя и говорю