-- Этого,-- говорю,-- еще не доставало! Подъ именемъ твоего отца! Да кто же это тебѣ позволитъ опять трепать имя мосье Кардиналя по театральнымъ подмосткамъ? Нѣтъ, этого никогда не будетъ. Такъ ты и знай. Хочешь глупости дѣлать, такъ не угодно ли подъ именемъ маркиза, а не подъ именемъ отца!
До того она меня тревожила, до того безпокоила, что вечеромъ передъ тѣмъ, какъ намъ отправляться съ мосье Кардиналемъ на торжественное засѣданіе, я взяла и заперла Виржини на ключъ, изъ опасенія, знаете, какъ бы опять чего не натворила.
Засѣданіе, скажу вамъ, было дѣйствительно торжественное и такъ хорошо, такъ хорошо, что передать нѣтъ словъ! На немъ былъ весь Рибомонъ... весь рѣшительно. Но, увы! только Рибомонъ.
Мосье Кардиналь послалъ входные билеты всѣмъ редакторамъ парижскихъ газетъ и журналовъ... И что же вы думали? Ни одинъ не пріѣхалъ. Вотъ каковы всѣ эти парижане! Знать они не хотятъ провинціи!
Мосье Кардиналь приказалъ поставить на эстрадѣ бюсты Вольтера и Руссо, два подарка дочерей, Виржини и Полины. Ихъ установили на такихъ колонкахъ изъ поддѣльнаго мрамора; мосье Кардиналь сѣлъ между ними... По этому поводу онъ сказалъ, превосходно сказалъ, что онъ есть связующее звѣно, соединяющее этихъ великихъ людей, что онъ примиритъ ихъ между собою... При жизни они, кажется, терпѣть не могли другъ друга и постоянно говорили другъ другу разныя глупости... и только послѣ смерти очутились какъ-то всегда вмѣстѣ, все парочкою...
Произвела ли какой-нибудь эффектъ лекція мосье Кардиналя, а не могу рѣшить навѣрное. Это нельзя даже назвать эффектомъ,-- это было нѣчто лучшее: всѣ были удивлены, ошеломлены. Мосье Кардиналь ожидалъ этого.. Еще наканунѣ, перечитывая лекцію, онъ сказалъ мнѣ:
-- Для нихъ это недоступно. Не поймутъ онй. Но на этотъ разъ я и говорить буду не для нихъ, а для Франціи, для Европы. Эту вещь я напечатаю...
Мосье Кардиналь только о томъ и мечтаетъ, чтобы пропечататься, видѣть свое имя на обложкѣ книги! И правъ былъ мосье Кардиналь, правъ, какъ всегда! Изъ его лекціи, кажется, никто ничего не понялъ; но всѣ аплодировали, тѣмъ усерднѣе аплодировали, чѣмъ меньше понимали. Они были очень довольны, слушая рѣчи, для нихъ непонятныя; имъ льстило, что такая мудреная исторія написана для нихъ. Ничего не понимая, они, все-таки, гордились тѣмъ, что другіе думаютъ, будто они способны понимать такіе возвышенные предметы.
Впрочемъ, нѣчто похожее случилось разъ со мною во Французскомъ театрѣ улицы Ришелье. Мосье Кардиналь хотѣлъ показать мнѣ трагедію; давно уже онъ говорилъ:
-- Мадамъ Кардиналь, вамъ необходимо посмотрѣть трагедію.