I

У нас много художников, мало образованных критиков. По части теории и теорий Россия всегда прихрамывала. Кулак и политический страстотерпец -- такова наша двуликая "практика". Нет нигде -- ни в жизни, ни в творчестве -- светлого культурного фона, своего рода возвышенного предгорья, над которым возносились бы снеговые вершины. Брат героя -- проворовавшийся экзекутор; Достоевского толкует Буренин1. Есть вспышки молнийных озарений, но нет ясных зеркальностей, нет чистых горных озер, нет водоемов понимания и сознательности, где играли бы отражения этих молний.

При огромной, гениальной литературе мы нищенски бедны "школами" с сознательной литературной программой. Напрашивается сравнение с Францией, где от парнасцев до теперешних "натюристов"2 -- что ни трехлетие, то новая "школа" с новым эстетическим знаменем. Над такой скачкой теорий принято пренебрежительно усмехаться, сводя ее к потугам бездарностей протесниться в поле внимания. Но не всегда тот, кто смеется, обнаруживает свое превосходство. Есть ясный смех духовного торжества, и есть наглое хихиканье скудоумия. Везде бывают паразиты искусства, которые тем только и живы, что наряжаются в костюм школы и щеголяют в ворованных украшениях, -- есть Горькие и есть подмаксимки, есть Андреевы и есть "под Андреева"3, -- но там, где образуются "школы", где наряду с новыми именами вырастают новые понимания, где не только пишут по-новому, но и стараются осознать эту новизну -- там культура разлита в воздухе и художник не умрет в одиночестве, непонятый, непризнанный и осмеянный.

Про кого в России можно сказать, что у него есть художественное мировоззрение, т. е. цельный и законченный взгляд на искусство, как бывает философское мировоззрение, цельный и законченный взгляд на вселенную и мировой процесс? В Германии был в свое время Шопенгауэр со своим пониманием искусства4 как освобождения созерцающей личности от власти воли, был Ницше, разделявший искусство на Дионисово экстазное опьянение и Аполлонов золотой сон, был 100 лет назад Шиллер, приложивший к искусству точки зрения Канта5, есть новейшие символисты и мистики; во Франции каждая Revue {Журнал.}, народившаяся за последние 25-30 лет, начиналась с теоретического манифеста. Даже в Англии, где романы пишутся старыми гувернантками и отставными агентами сыскного отделения, был Моррис, был Рескин, был Оскар Уайльд6.

Только у нас, за исключением Толстого, написавшего увлекательную статью -- но не об искусстве, с целью его истолкования, а против искусства7, с злым умыслом его уничтожить -- да разве еще Чернышевского8 -- тот, впрочем, только воображал, что писал книгу об искусстве, на самом же деле трактовал о чем хотите -- о наилучшем способе землепользования, о преимуществах плодосменной системы или удобрения минеральными туками, но ни краешком не задел искусства -- у нас, кроме этих двух попыток, нет и не было теорий искусства. Художники брели в одиночестве, в темноте и пустоте индифферентизма, театр направлялся и поощрялся мыслителями распивочной прессы, и если, несмотря на все это, у нас все-таки налична литература -- и одна из глубочайших на свете, -- то тут причиной -- талантливость, накопленная долгими веками, как добро в дедовских сундуках, на приволье крепостного хозяйства, в беспечности помещичьей жизни.

Добро это проматывалось, как транжирились сначала оброки, а впоследствии выкупные и займы. Нигде столько таланта не бросалось даром на ветер, как у нас в пореформенную эпоху. Каждому из наших художников приходилось строить сначала, не опираясь на культурный фундамент, сложенный руками предшественников. Горы возвышались над степью; предгорья не выносили их к небу.

Становимся ли мы экономнее? Расхитив целину творчества, вводим ли культурные обработки? На истощенных русских полях все еще -- соха и трехполье. Поймем ли мы наконец, что если не хотим голодать, нам надо обратиться к теориям и внести в жизнь рациональность? Почувствуем ли любовь к мыслям, когда увидим, что искусство хиреет?

II

Пока еще художественные теории -- удел малочисленного кружка. Говорю: кружка, а не кружков, потому что наших культурных художников и примыкающих к ним теоретиков можно перечислить по пальцам. Это те немногие литераторы, что группируются около "Скорпиона": Минский, Мережковский, Гиппиус, Соллогуб, Валерий Брюсов, Вячеслав Иванов9. Назову еще Н. А. Бердяева -- яркого философа-публициста, интересно истолковавшего Метерлинка10. Вокруг этих имен расположились менее знаменитые: Л. Д. Зиновьева-Аннибал, А. А. Блок, Андрей Белый11, из критиков: 3. А. Венгерова12, К. А. Сюннерберг, Г. И. Чулков и др. Задумчивая поэтесса Allegro (П. С. Соловьева), красочно-мистическая Тэффи (Н. А. Бучинская)13 с ее глубокими и прозрачными символами и отчасти совсем молоденькая, еще не определившаяся, но чутко и талантливо ищущая Н. В. Крандиевская14 тяготеют к тому же кружку; из беллетристов -- А. М. Ремизов, Б. Зайцев и С. Сергеев-Ценский15.

Здесь в этой атмосфере исканий, насыщенной образованием и талантом, вызревают новые содержания. Здесь -- фокус современной поэзии и источники будущего искусства. Здесь же -- в лице Вячеслава Ив. Иванова -- выступил в русской литературе едва ли не первый теоретик искусства с законченным художественным мировоззрением.