Автор этой замечательной книги нельзя сказать, чтобы не пользовался известностью. Имя у него просто громкое. Нет такого гимназиста в России, в котором оно не будило бы самых веселых и приятных воспоминаний. Все знают, что это тот самый поэт, который вместо "аромат" говорит "вонь", вместо "страсть" -- "ярь", вместо "берут" -- "емлют" и на которого поэтому так легко и удобно писать пародии1. По пародиям его, собственно говоря, и узнали в так называемой большой публике. Подлинные же стихи и статьи этого поборника "всенародного искусства" читает, разумеется, не народ, а много-много человек двести. До всенародности -- ух, как еще далеко.
В настоящее время в издании Императорского археологического общества в Петербурге печатается исследование Вячеслава Иванова "De societatibus vectigalium publicorum populi romani". Так как господа пародисты знают из латинской литературы только изречение Нины Петровской "Sanctus amor" {Святая любовь (лат.).} 2 и блестящий афоризм Шайкина (был такой классический репортер 3) "Memento mori" {Помни о смерти (лат.).}, то здесь для них поживы не будет. Но кто же из писателей наших мог бы напечатать исследование по-латыни? Никто, конечно, кроме Вячеслава Иванова. Кто может, с подлинника и размером подлинника, перевести первую пифийскую оду Пиндара, Бакхилидовы дифирамбы 4 и т. д.? Никто опять же, кроме Вячеслава Иванова. По объему воспринятой в себя культуры этот человек, знающий, кроме древних, еще пять или шесть новых языков и литератур, свободно и везде кстати цитирующий Платона и Аристотеля, с одной и той же, можно сказать, филологической основательностью пишущий монографии о Дионисе, "Цыганах" Пушкина, "Острове" Байрона, гимнах Шиллера, французском Парнасе 5 -- по собранным, с громадною восприимчивостью и прямо изумительным трудолюбием, культурным богатствам этот человек в нашей русской современной литературе первый и единственный в своем роде. О нем можно повторить то, что сам он высказывает о Ницше:
"Чтобы обрести Диониса, он должен был скитаться по Элизию языческих теней и беседовать с эллинами по-эллински, как умел тот, чьи многие страницы кажутся переводом из Платона... Нужно было, чтобы будущий автор "Рождения трагедии" имел наставником Ричля6 и критически анатомировал Диогена Лаэртия или поэму о состязании Гомера и Гесиода"7.
Боже мой, до какой степени автобиографические слова! До какой степени похожи они на признание -- на признание своей близости к Ницше, глубокого родства с ним; но только -- с Ницше "подготовительного периода"; с Ницше, восхищавшимся Вагнером, читавшим лекции по греческой философии и услаждавшимся литературной игрой в пессимизм; с Ницше -- автором "Рождения трагедии", но отнюдь не "Заратустры", "Антихриста", даже не "Веселой науки", даже не памфлета о Штраусе8, словом -- с Ницше той начальной эпохи, когда трагический впоследствии мыслитель был только замечательным литератором. Любопытно, что в глазах "конгениального" русского исследователя Ницше так и остался литератором: всего только "провозвестником Диониса". О том подвиге, который был совершен "бедным жертвенным животным" Ницше вне литературы, независимо от всех филологии и Дионисов, -- Иванов не желает даже задуматься. Здесь кончается его "конгениальность".
Ну, что делать. La plus jolie fille ne peut donner que ce qu'ell a {Самая лучшая девушка дает только то, что она имеет (фр.).}9.
Ницше имел в России двух последователей, двух толкователей: Льва Шестова и Вячеслава Иванова10. Имею в виду последователей серьезных. О мелкой шушере, писавшей о Ницше, конечно, говорить не приходится. Очень любопытно и знаменательно, что, может быть, во всех книгах Шестова -- о Дионисе упоминается всего-навсего два или три раза; да и эти два или три раза -- вскользь, мимоходом. Тогда как нет страницы Иванова, где Дионис не мелькал бы до одурения. Что же? Одного из последователей притягивала душа Ницше; другого -- литературные его теории. Каждый получил, что хотел. Один -- незаменимые указания, как надо философствовать о трагедии; другой -- готовую "философию трагедии" с Дионисом, Аполлоном и пр[очими], вполне отделанную и годную к пользованию.
Если стиль определяет писателя, то самые манеры Иванова, его перегруженность торжественностью, его изысканность, игра в архаичность, убивающая простоту пышность, погоня за пророческой темнотой -- обличают в нем литературного ритора. Искусность, мастерство -- несомненно. Все на месте: ассонансы и консонансы, перебои и затяжки дыхания, музыкальные подъемы и понижения. Самый тонкий, избалованный вкус не мог бы пожелать лучшего. Эту прозу можно пить маленькими глотками, как какой-нибудь душистый шартрез, смакуя и задерживая на языке каждую отдельную фразу. Для любителей, для знатоков, для гурманов -- целый мир изысканных удовольствий. Быть может, даже -- школа писательства, "академия", как говорят нынче11. Но гурманов и любителей -- горстка; учатся писательству единицы; общество, читатели, публика не пойдут в "литературную академию", -- расследовать секрет виртуозности. Они -- варвары; им подавай содержание. "Не расписывай, как надо летать; не води по мастерским и чертежным; пусти машину и лети в небо".
Книга Вячеслава Иванова -- одна из тех прекрасных моделей, которые незаменимы в витрине, под сверкающим музейным стеклом, при блеске электрических дуг. Можно простоять час, любуясь на отделку подробностей. Но она не улетит к небу; не сорвется со своей полки, не сразится с облаками и бурею. Это сделают другие приборы -- серые, тяжелые, безобразные, отстроенные в грязных сараях.
1909