-- Конечно! воскликнулъ поселянинъ:-- сойди, Доменико, тебѣ полезно пройтись пѣшкомъ.
Доменико, сынъ и наслѣдникъ, соскочилъ съ телеги и его мѣсто заняли старикъ съ дочерью среди семьи добраго поселянина, состоявшей изъ представителей трехъ поколѣній. Тутъ была бабушка въ черномъ бархатномъ корсажѣ, большемъ кораловомъ ожерельѣ и съ многочисленными кольцами на рукахъ, потому что она принадлежала къ сельской аристократіи и могла съ гордостью пересчитать своихъ предковъ за три столѣтія назадъ. Рядомъ съ нею сидѣла толстая, здоровенная мать семьи въ полосатомъ синемъ съ краснымъ платьѣ, въ полдюжинѣ накрахмаленныхъ бѣлыхъ юбокъ и въ сложенномъ четыреугольникомъ красномъ платкѣ на головѣ. Вокругъ нея помѣщались дочери всякаго возраста и всѣ одинаково одѣтыя до двухлѣтней дѣвочки включительно. Меньшій членъ семейства, грудной ребенокъ, крѣпко спеленатый и перевязанный въ нѣсколькихъ мѣстахъ бичевкой, словно свертокъ съ вещами, торчалъ подъ лѣвой рукой матери, а правою почтенная женщина проворно пряла шерсть на прялкѣ.
-- Вонъ Матакіоне! воскликнула одна изъ молодыхъ дѣвушекъ:-- бѣдный Матакіоне! онъ идетъ продавать своего второго вола, который безъ пары ему ни на что не годится. Эй, Матакіоне, какъ здоровье отца?
-- Онъ умеръ сегодня утромъ, грустно отвѣчалъ бѣднякъ:-- это все отъ дурного глаза. Прежде палъ волъ, а теперь умеръ и отецъ.
Послѣднія слова онъ произнесъ такимъ тономъ, словно послѣдняя потеря была далеко не такъ чувствительна, какъ первая, и съ этимъ, быть можетъ, вполнѣ были согласны сочувствовавшіе его горю друзья.
Телега продолжала катиться, оставивъ за собою Матакіоне, медленно шедшаго съ своимъ воломъ. Миновавъ первую долину, путники поднялись на гору и снова спустились во вторую долину. Теперь прямо передъ ними, на откосѣ еще болѣе высокой и крутой горы, показался живописный Оливето, съ его колокольнями, неровными улицами и окружавшей весь городъ аллеей масличныхъ деревьевъ. Базарная площадь казалась издали бѣлымъ волнующимся моремъ, хотя въ сущности она кишѣла бѣлыми спинами воловъ. Но, при болѣе внимательномъ взглядѣ можно было отличить и еще многое другое. Тутъ были ослы, мулы, овцы, свиньи и куры; мужчины, женщины и дѣти; многочисленные лари, обвѣшанные пестрыми платками, блестящими серьгами, глиняной посудой, фруктами, овощами. И надо всѣмъ этимъ стоялъ шумный гулъ отъ блѣянія, хрюканья, кудахтанья, болтовни, криковъ, споровъ, смѣха.
Соскочивъ на площади съ телеги и пробираясь съ отцомъ черезъ толпу, Тереза казалась болѣе, чѣмъ когда-либо, испуганной. Ее смущали смѣлые взгляды многочисленныхъ юношей, которые, принадлежа къ мѣстной аристократіи, круглый день только шлялись съ утра до ночи по кофейнямъ. Они явились на ярмарку не съ цѣлью купить или продать что-нибудь, а только для того, чтобъ поглазѣть на женщинъ.
-- О, батюшка! это онъ! воскликнула вдругъ молодая дѣвушка, вздрогнувъ.
Онъ означалъ синдика Монте-Бригады, который, сидя верьхомъ на одной изъ своихъ красивыхъ лошадей, небрежно оглядывалъ толпу.
-- Не бойся! онъ тутъ не можетъ пристать къ тебѣ, отвѣчалъ Маротти:-- займемся дѣломъ. Вонъ старый Паскарэ продаетъ одну изъ своихъ почтовыхъ лошадей. Она дрянная кляча, но намъ годилась бы, еслибъ онъ взялъ дешево.