Аспазия только улыбнулась и, когда Перикл оставил ее одну, улыбка все еще была у нее на губах.
Она хорошо знала, что заставляло обоих молодых людей высказываться так резко, отчего, даже со стороны мягкого и спокойного Сократа в споре примешивалось так много страсти.
Она читала в его сердце также хорошо, как и в сердце блестящего софиста, сознательно не говорившего ни одного слова, которое не понравилось бы прекрасной милезианке.
Глава III
-- Это сама красота! -- восклицали афиняне, когда Фидий окончил новую скульптуру из бронзы, заказанную ему лемносцами и в первый раз открыл ее взглядам своих сограждан.
Восклицания изумления раздавались по всем Афинам.
Такой, какой он изобразил богиню, теперь не представлял себе ни один грек. Она была без шлема и щита; свободно развевались ее распущенные волосы вокруг надменного, но, тем не менее, прелестного лица. Удивителен был овал этого лица; невыразимо нежны все контуры. Казалось, что на щеках ее играет краска; обнаженные руки были образцом красоты.
Насколько согласны были афиняне в восхищении красотой нового создания Фидия, настолько же единодушно утверждали они, что для этой Афины-Паллады послужила моделью Аспазия, и это утверждение было небезосновательным.
Фидий согласился, что природа во многих случаях может приблизиться к идеалу, но в Афине-Палладе -- Аспазии Фидий имел перед глазами не только одну природу: соединением драматического искусства и прелести манер, Аспазия придавала своей природной красоте такую же определенную печать, как Фидий своим созданиям из мрамора.
Воспользовавшись тем, что он видел в Аспазии, Фидию удалось представить мудрость в очаровательном, всепобеждающем образе красоты.