Наконец, они достигли цели, раб отворил дверь и ввел их в храм. Там он повел их к небольшому возвышению в глубине, где они могли сесть, затем удалился, снова затворив за собою дверь, оставив их в совершенной темноте.
Молча сидели Перикл, Аспазия и пастушка, как вдруг перед ними словно разорвалась завеса мрака: занавес, скрывавший заднюю часть храма, раздвинулся, они увидели ярко освещенную статую Олимпийца. Он был представлен сидящим на сверкающем, богато украшенном троне. На сделанную из слоновой кости фигуру царя богов был наброшен плащ, закрывавший левое плечо, руку и нижнюю часть тела. Золотой плащ сверкал пестрой эмалью и был украшен мелкими выпуклыми фигурами. На голове Олимпийца был золотой, покрытый зеленой эмалью венок как бы сплетенный из масличных ветвей. В левой руке он держал блестящий, сделанный из бронзы, скипетр, в вытянутой правой -- богиню победы.
Трон стоял на четырех ножках, сделанных в виде стрел, между которыми помещались маленькие колонны, и сверкал пестрой смесью золота, мрамора, черного дерева и слоновой кости. Самое сиденье было темно-синее, прекрасно оттенявшее блеск золота и слоновой кости, на вершине скипетра сидел орел, у ног Зевса покоились золоченые фигуры львов, сфинксы поддерживали ручки трона, изображая глубокую мудрость Крониона; на боковой стороне трона были изображены подвиги Геракла, и сцены олимпийских игр. На широкой поверхности цоколя, над которой поднимался трон, выходила из морской пены дочь Зевса, златокудрая Афродита.
Божественно кротко было лицо Олимпийца и в то же время полно возвышенного величия. Мягкость и доброта чудно соединялись с суровой мудростью, но преобладающим выражением было выражение величайшего могущества.
Аспазия почти испуганно спрятала лицо на груди Перикла -- это сияющее могущество странно пугало ее. Здесь ничто женственное не смешивалось с божественным, как в образе девственницы Афины-Паллады. Это было доведенное до совершенства выражение мужественной, суровой силы повелителя богов.
Девушка из Аркадии была в первое мгновение также сильно испугана, но быстро оправилась и смотрела на бога с непосредственностью ребенка.
Между тем в верхние отверстия храма видно было как сверкала молния и слышались далекие раскаты грома.
Аспазия хотела увести Перикла из храма, но он не двигался с места, погруженный в молчаливое созерцание. Он, также как и она, привык, чтобы искусство производило приятное впечатление, но здесь он видел перед собою нечто возвышенное, чего еще никогда не видел. Этот божественный образ нес в себе новое откровение...
Снаружи гроза все приближалась, вдруг молния ударила в верхнее отверстие крыши. Когда мгновенное ослепление прошло, они увидели, что мраморная доска с изображением двенадцати олимпийских богов разбита ударом молнии.
Лицо Зевса, при свете молнии, на мгновение показалось титанически ужасным, как будто это его рука бросила молнию, уничтожившую его олимпийских собратьев, но в следующее мгновение оно снова сияло своим спокойным величием.