Онъ разодѣлся въ двѣ куртки и въ праздничную рубаху и пошелъ общественнымъ лѣсомъ черезъ кряжъ. Направился онъ прямехонько къ пасторскому двору, а самъ заранѣе высчиталъ, что пасторъ теперь въ отлучкѣ.
Онъ зашелъ на кухню и прикинулся, будто ему надо переправиться на ту сторону пролива -- такъ нельзя-ли занять у пастора лодку?
-- Пасторъ уѣхалъ,-- отвѣтили дѣвушки.
-- А пасторша или фрёкенъ Роза дома? Вы только скажите, что, молъ, Гартвигсенъ кланяется...
Лодку ему дали. Но ни пасторша, ни Роза не вышли съ нимъ поздороваться и пригласить въ комнаты.
"Видно, не выгоритъ дѣло", подумалъ Бенони. Переправился черезъ проливъ, побродилъ по лѣсу, переправился обратно и опять зашелъ на пасторскую кухню поблагодарить за лодку.
То же самое; господа не показались.
"Не выгорѣло-таки", думалъ Бенони на обратномъ пути домой. Онъ былъ во многомъ настоящій кремень, но передъ господами робѣлъ и сдавался. "Что же мнѣ теперь дѣлать?", думалъ онъ дальше насчетъ Розы. "Жениться по моему званію и состоянію, или жениться на одной изъ прежнихъ своихъ товарокъ и опуститься?"
Дома онъ захлопотался,-- нанялъ четверыхъ плотниковъ строить большой сарай для всего неводного комплекта. Но на душѣ у него было не радостно, и недовольство его все росло; онъ сталъ подозрительнымъ; ему чудилось, что люди опять готовы называть его Бенони вмѣсто Гартвигсена.
Чѣмъ онъ заслужилъ такое посрамленіе?