-- Да, конечно, -- ответил я, -- мы должны выкопать вашего ребёнка.
Я зорко следил за ней. Она тотчас же насторожилась.
-- Почему вы говорите, что это мой ребёнок? -- спросила она. -- Я этого не говорила, я сказала только, что знаю его мать. Сейчас я вам всё расскажу.
И вот эта дама, которая не могла вести сколько-нибудь разумного и связного разговора, принялась рассказывать длинную историю об этом ребёнке; странную историю, которая произвела на меня глубочайшее впечатление. Она рассказывала очень непосредственно и правдоподобно, искренне и проникновенно; в её изложения не было пробелов, а в её речи -- каких-либо ошибок; во всяком случае, мне не казалось более, что она не в здравом уме.
Одна молодая дама -- она отнюдь не говорила, что эта дама была она сама, -- познакомилась несколько времени тому назад с господином, которого очень полюбила и с которым, в конце концов, обручилась. Они бывали много вместе, открыто, на улице, и втайне; они ходили друг к другу в условленное время, он -- к ней в комнату, она -- к нему, или они встречались в темноте на той самой скамейке, на которой мы сейчас сидим. Да, и дело зашло так далеко, что в один прекрасный день дома узнали, в каком положении находится девушка. Пригласили домашнего врача, -- дама назвала его имя, это был один из знаменитых практикующих врачей, -- и по его совету девушку отослали в провинциальный город. Здесь её устроили у местной акушерки.
Шло время, ребёнок родился, домашний врач из Кристиании, по. странному совпадению, тоже приехал в провинцию, и молодая мать лежала ещё больная, когда ей пришли сказать, что ребёнок умер. Родился мёртвым? Нет, он прожил несколько дней.
Но дело в том, что ребёнок вовсе не умер. Всё время матери не хотели показать ребёнка; наконец, в день похорон его показали ей в гробу. И тогда он не был мёртвым, говорю я вам, он был жив, кровь играла у него на щечках, и он несколько раз пошевелил пальцами левой ручки. Несмотря на отчаяние матери, ребёнка у неё взяли и похоронили. Домашний врач и акушерка устроили всё это.
Время шло, мать встала на ноги и, ещё больная, вернулась в столицу. Здесь она откровенно рассказала нескольким подругам, что с ней было в провинциальном городке, и, занятая мыслями о ребёнке, не скрыла от них своего страха, что он похоронен живым. Девушка скорбела и страдала, домашние её презирали, даже жених её исчез, и никто не знал, где он.
Однажды около дома её родителей останавливается экипаж; она должна была поехать кататься. Она садится, экипаж трогается и кучер везёт её -- в Гаустад. Опять появляется домашний врач. Почему засадили её в сумасшедший дом? Что она, в самом деле, сошла с ума? Или боялись, что она слишком громко будет говорить о ребёнке?
Время шло; в Гаустаде её заставляли играть на фортепиано для сумасшедших. Между тем там в ней не находили никакой ненормальности, кроме высшей степени бессилия и безволия. Ха-ха, её уговаривали попытаться напрячь свою волю, овладеть собой, Не правда ли, это смешно, что её укрепляли в стремлении разоблачить преступление, совершённое над её ребёнком! Потом её выпустили на свободу. И она скорбела и страдала; она не могла найти ни одного человека, который помог бы ей в этом деле. "Если только вы не захотите помочь", -- сказала она мне.