-- Конечно, -- ответил я, испытывая некоторую неловкость от того, что она говорила так громко, -- конечно, я понимаю.
-- Да, не правда ли? -- сказала она. -- Но ведь вы могли принять это всерьёз, и тогда -- помилуй меня, боже!
-- Отчего вы просите Бога помиловать вас?
-- Нет, пойдёмте! -- сказала она и потащила меня за руку. -- И не будем больше об этом говорить, будьте так добры, -- прибавила она.
-- Как хотите, -- ответил я, -- я на всё согласен.
Мы пошли по Русенкрансгатен к Тиволи, перешли через Драмменсвейен и опять свернули в парк; дама по-прежнему шла впереди. Мы сели на нашу старую скамейку и немного поговорили о разных разностях; она, как всегда, была непоследовательна в ходе своих мыслей, но, в общем, довольно интересна. Она даже несколько раз засмеялась и иногда принималась напевать песенку.
В десять часов она встала и попросила меня проводить её. Я предложил ей руку, скорее шутя, чем всерьёз. Она посмотрела на меня.
-- Я не смею! -- сказала она серьёзно.
Мы пошли к Тиволи и вслушивались в доносившийся оттуда шум. Эквилибрист опять поднимался по винтовой башне. Моя дама сначала очень испугалась за него и крепко схватила меня за руку, как будто она сама подвергалась опасности упасть; потом она пришла в весёлое настроение. Что, если он сорвётся вниз! Что, если бедный ездок упадёт и угодит в пивную кружку на одном из столиков! И она так смеялась при этой мысли, что слёзы катились у неё по щекам.
Всё в том же отличнейшем расположении духа мы направились домой, она опять напевала какую-то мелодию. На тёмной улице, перед каким-то домом, где снаружи была маленькая чёрная железная лестница, она вдруг остановилась и с ужасом уставилась на неё. Я тоже остановился, удивлённый этим. Она показала на нижнюю ступеньку лестницы и сказала хриплым голосом: