Какъ всегда, онъ придалъ этому слишкомъ много важности, и, не переставая, болталъ и хвастался. Зрители мало-по-малу стали расходиться по своимъ дѣламъ. Въ это время вдругъ подходитъ къ Роландсену дама, глядя на него блестящими глазами, и протягиваетъ ему руку. Это была пасторша. Она тоже стояла здѣсь и видѣла всю эту сцену.
"Какъ это было хорошо!" сказала она: "Ульрихъ не забудетъ этого."
Она замѣтила, что рубашка его разорвана. Солнце выжгло у него на шеѣ коричневый обручъ, но подъ нимъ видно было голое бѣлое тѣло.
Роландсенъ собралъ на груди рубашку и поздоровался. Ему было пріятно, что жена пастора на глазахъ у всѣхъ такъ внимательна къ нему; укротитель буяновъ теперь могъ пожать и плоды своего торжества. Въ благодарность онъ рѣшилъ, что нелишне будетъ немного обласкать словами этого ребенка. Кромѣ того, какая она бѣдная женщина! башмаки, надѣтые на ней, долго не прослужатъ, и вообще, кажется, не очень-то о ней заботятся.
"Не злоупотребляйте такими глазами", сказалъ онъ.
Это навело краску на ея щеки.
Онъ спросилъ: "Вы вѣрно скучаете здѣсь по городу?"
"О, нѣтъ", -- возразила она, -- "здѣсь тоже хорошо. Послушайте, не можете ли вы сейчасъ итти со мной и зайти къ намъ?"
Онъ поблагодарилъ: нѣтъ, ему нельзя. Контора открыта по воскресеньямъ, какъ и по понедѣльникамъ. "Но я очень вамъ благодаренъ", сказалъ онъ. "Есть одна вещь, въ которой я завидую пастору; это -- вы".
"Что?"...