Тогда Моккъ взялъ банковые билеты и положилъ ихъ въ карманъ его куртки.
"Пусть это будетъ въ долгъ", попросилъ Роландсенъ.
И этотъ рыцарь среди королей торговли пошелъ на это. "Хорошо, пусть это будетъ въ долгъ!" Хотя онъ прекрасно зналъ, что никогда не получитъ этихъ денегъ обратно.
Роландсенъ стоялъ, осунувшись, словно несъ самую тяжелую ношу, какую случалось ему выносить въ жизни. Это были печальныя минуты.
"А теперь возвращайтесь снова на путъ истинный", сказалъ Моккъ, ободряя его: "эта ошибка вполнѣ поправима."
Роландсенъ въ глубочайшемъ смиреніи поблагодарилъ за все и вышелъ. "Я воръ!" заявилъ онъ фабричнымъ дѣвушкамъ, проходя мимо. И во всемъ имъ сознавался.
Онъ направился къ церковному забору. Тамъ онъ сорвалъ плакатъ Мокка и замѣнилъ его своимъ собственнымъ. На немъ было написано только, что воръ -- онъ, а не кто другой. А завтра -- воскресенье; много прихожанъ пройдетъ тутъ.
X.
Повидимому, Роландсенъ погрузился въ раскаяніе. Когда плакатъ прочитанъ былъ всѣмъ приходомъ, онъ сидѣлъ у себя одинъ и избѣгалъ показываться людямъ на глаза. Это производило смягчающее впечатлѣніе; удрученный своимъ преступленіемъ, телеграфистъ не бравировалъ своей порочностью. Истина же заключалась въ томъ, что у Роландсена теперь не было времени шататься по дорогѣ, онъ по ночамъ проявлялъ неутомимую дѣятельность въ своей комнатѣ. Множество лекарственныхъ пузырьковъ съ образцами должны были быть упакованы въ ящички и разосланы по почтѣ и на востокъ, и на западъ. Телеграфъ тоже былъ у него въ ходу днемъ и ночью. Надо было это сдѣлать, пока его не прогнали со станціи.
Скандальная исторія съ Роландсеномъ стала извѣстна и въ пасторатѣ, и юмфру фонъ-Лоосъ, имѣвшая подобнаго жениха, стала предметомъ всеобщаго сожалѣнія. Пасторъ призвалъ ее въ свой кабинетъ и имѣлъ съ нею продолжительное отеческое объясненіе.