-- Да. Надо зайти домой, переодеться, я собираюсь в Тиволи. До свиданья пока.
Иргенс ушёл.
-- Вот это и есть знаменитый Иргенс, -- сказал адвокат, обращаясь к Кольдевину.
-- Да, да, -- ответил тот, улыбаясь. -- Я вижу здесь столько знаменитостей, что совершенно растерялся. Сегодня я был на выставке картин... Я замечаю, что наши писатели становятся теперь так изысканно изящны, я видел двух-трёх, -- всё они такие смирные, в лакированных сапожках, не похоже, чтобы их Пегас рвался, закусив удила.
-- Да для чего же это нужно? Это уже вышло из моды. -- Да, да, может быть, и потому.
Кольдевин опять замолчал.
-- Период огня и меча уже миновал, милейший, -- сказал журналист через стол и равнодушно зевнул. -- Куда же, к чёрту, девался Паульсберг?
Когда Паульсберг наконец явился, ему поспешно освободили место, журналист подсел к нему вплотную и стал выспрашивать его мнение о политическом положении. Что теперь думать и что делать?
Паульсберг, по обыкновению сдержанный и несловоохотливый, отделался полуответом, обрывком мнения. Что теперь делать? Что же, нужно всё-таки стараться как-нибудь прожить, даже если два-три парламентских гения и отступят. Впрочем, он скоро напечатает статью, тогда видно будет, поможет ли она сколько-нибудь. Он хочет дать маленький щелчок специально стортингу.
-- Чёрт возьми, так он скоро выпустит статью! Да это же будет великолепно! Только не мягкую, Паульсберг, отнюдь не слишком мягкую.