-- Нѣтъ, и у меня душа не лежитъ ни къ чему такому, пока я здѣсь. А какъ ты думаешь, она выйдетъ сегодня вечеромъ? Я совсѣмъ забылъ про пѣсню о макѣ. Послушай.
Фалькенбергъ спѣлъ про макъ.
-- Ты такъ кичишься своимъ пѣніемъ, -- сказалъ я, -- а она все-таки не достанется никому изъ насъ.
-- Она? Что за чепуху ты несешь!
-- О, если бы я былъ молодъ и богатъ и красивъ то она была бы моею, -- сказалъ я.
-- Да, такъ? Тогда и мнѣ посчастливилось бы. А капитанъ?
-- Да, а капитанъ, а ты, а я, а она сама и весь свѣтъ! А потомъ мы оба могли бы заткнуть наши негодныя глотки и не говорить про нее! -- сказалъ я, взбѣшенный на самого себя за свою глупую болтовню-- Виданное ли это дѣло, чтобы два старыхъ дровосѣка несли такую чепуху?
Мы оба поблѣднѣли и похудѣли, а страдальческое лицо Фалькенберга покрылось морщинами; ни онъ, ни я не ѣли, какъ прежде. Мы старались скрыть другъ отъ друга наше состояніе; я шутилъ и балагурилъ, а Фалькенбергъ увѣрялъ, что онъ ѣстъ слишкомъ много, и что онъ отъ этого тяжелѣетъ и дѣлается неповоротливымъ.
-- Да вы вѣдь ничего не ѣдите, -- говорила иногда барыня, когда мы приносили изъ лѣсу слишкомъ много провизіи обратно. -- Хороши дровосѣки!
-- Это Фалькенбергъ, -- говорилъ я.