Черезъ нѣсколько времени за мной прислали и велѣли закладывать лошадей. Я долженъ былъ бы послушаться этого приказанія, потому что путь предстоялъ длинный, но я послалъ Харольда попросить полчаса отсрочки. И мы продолжали работать до тѣхъ поръ, пока змѣй не былъ готовъ, на слѣдующій день, когда клей высохнетъ, думалъ я, Харольдъ пуститъ его по вѣтру и будетъ слѣдить за его полетомъ, устремивъ взоръ въ безпредѣльное пространство, и будетъ чувствовать въ своей душѣ то же смутное волненіе, какимъ теперь переполнена моя душа.
Лошади поданы.
Барыня выходитъ на крыльцо; ее провожаетъ вся семья священника.
Священникъ и его жена узнаютъ меня, отвѣчаютъ на мой поклонъ и говорятъ мнѣ нѣсколько словъ, но я не услыхалъ отъ нихъ ничего такого, изъ чего я бы могъ заключить, что они хотятъ нанять меня въ работники. Голубоглазая жена священника стояла и смотрѣла на меня своимъ косымъ взглядомъ.
Фрёкенъ Елизавета принесла корзинку съ провизіей и усадила свою подругу въ карету.
-- Ты такъ и не хочешь ничего больше надѣть на себя?-- спросила она на прощаніе.
-- Нѣтъ, спасибо, я достаточно тепло одѣта. Прощай, прощай!
-- Будьте сегодня такимъ же хорошимъ кучеромъ, какимъ вы были вчера, -- сказала барышня, кивая мнѣ головой.
Мы отправились въ путь.
Было холодно и сыро, и я сейчасъ же увидалъ, что барыня была недостаточно тепло укутана, и что ей было холодно въ ея одѣялѣ.