-- Такъ ты, значитъ, не пойдешь на работу въ горы?-- спросилъ. я.
-- Гм... Нѣтъ изъ этого ничего не выйдетъ. О, нѣтъ! Ты и самъ понимаешь, что я усталъ, наконецъ, таскаться съ одного мѣста на другое. А лучше, чѣмъ здѣсь, мнѣ нигдѣ не будетъ.
Я дѣлаю видъ, что это меня совсѣмъ не трогаетъ, и выказываю вдругъ большой интересъ къ Петру:-- самое ужасное это то, что бѣднягу выбрасываютъ на улицу.
-- Выбрасываютъ, нечего сказать! -- воскликнулъ Фалькенбергъ.-- Когда онъ пролежитъ здѣсь больнымъ ровно столько недѣль, сколько полагается по закону, то онъ отправится домой. Вѣдь у его отца есть свой дворъ съ землей.
Потомъ Фалькенбергъ объявилъ мнѣ совсѣмъ чистосердечно, что чувствуетъ себя не въ своей тарелкѣ съ тѣхъ поръ, какъ рѣшилъ покинуть меня. Если бы но Эмма, то онъ наплевалъ бы на капитана.
-- Вотъ, посмотри-ка, это я отдаю тебѣ.
-- Что это такое?
-- Это свидѣтельства. Они мнѣ больше не нужны, но тебѣ они могутъ пригодиться въ трудную минуту. можетъ быть, когда-нибудь вздумаешь настраивать фортепіано.
При этихъ словахъ онъ протянулъ мнѣ бумаги и ключъ для настраиванія.
Но такъ какъ я не обладаю хорошимъ слухомъ Фалькенберга, то эти вещи для меня безполезны, и я объявляю, что чувствую себя болѣе способнымъ настроить точильный камень, нежели фортепіано.