Он отворяет дверь и кричит:
-- Илен, на минутку, мне надо поговорить с вами!
И Илен входит.
-- Мы решили на собрании пайщиков газеты облегчить немного наш бюджет, -- говорит Люнге. -- Я думаю, что, вероятно, сумею обойтись с меньшим числом помощников в редакции, и, может быть, никакого другого исхода нет, как нам с вами расстаться.
Илен смотрит на него. Его лицо за последнее время вытянулось и побледнело, он в течение многих недель трудился, как раб, чтобы заплатить по счёту булочника за свою мать. Жалкое вознаграждение, на которое Люнге посадил его, привело его к писанию днём и ночью отрывков и заметок, бесполезных заметок, которые Люнге через несколько дней просматривал и отвергал. Если он бывал в хорошем настроении, он выбирал из этих жалких бумаг пару заметок и отправлял их в типографию со снисходительной улыбкой. Илен не мог понять, каким образом его работа вдруг стала такой непроизводительной, он писал и перечёркивал, мучил себя до крайних пределов, чтобы в следующий раз вышло лучше. Но всё это не помогало, его отрывки возвращались ему обратно целыми связками, целыми листами, иногда даже не просмотренные.
-- Мы, конечно, с радостью будем принимать ваши статьи, -- продолжает редактор, так как Илен молчит, -- но мы принуждены лишить вас места при газете.
-- Но почему? -- спрашивает наконец Илен и смотрит с удивлением на редактора в своей простоте.
-- Да, почему? Прежде всего, таково постановление, а кроме того... Но вы можете уйти не сегодня, вы можете это сделать завтра или в другой день.
Однако Илен всё ещё никак не может понять.
-- Я нахожу это не совсем справедливым, -- говорит он.