Она сделала над собой усилие, чтобы не разрыдаться.
Он был слишком изумлён, чтобы продолжать, он не сказал ни слова. Одно мгновение он снова подумал, не поблагодарить ли её за деньги; но, может быть, было неделикатно с его стороны напоминать ей так упорно о бедности её матери, о ростовщике, велосипеде, и он молчал.
Затем она принялась расспрашивать его о старинных портретах, которые стояли на его столе, о его родителях, о его единственной сестре, обо всех этих вещах, о которых она раньше совсем не упоминала. И она удивилась и обрадовалась, когда он показал ей портрет своей сестры.
-- Вы сегодня вечером такая добрая, -- сказал он, -- не показать ли вам моё последнее письмо из дому? Но оно не совсем правильно написано.
Она взяла письмо и прочла его с искренней радостью. Какие здоровые и веские суждения, какая любовь! Их обоих рассмешило заключение, где отец, который никогда не шутил, наставил целую массу знаков один за другим и написал: "При сём прилагается дюжины две знаков препинания, которые ты сам можешь расставить в письме". О, это была глубоко честная душа, наивная и сильная, настоящий верующий человек.
И в то время, как Гойбро опять складывал письмо, Шарлотта сидела и смотрела на него, думала и смотрела. Они заговорили о Фредрике. Он теперь решил попытать счастья в Америке и уже начал сбывать свои книги; у него было немало книг, на билет, вероятно, хватит. Шарлотта хотела бы поехать с ним, но у неё не было средств на это. Она рассказала с улыбкой, которая была почти вздохом, что она весь вечер просила Бога о деньгах на проезд, хотя она не заслуживала его помощи.
-- Нет, вы не должны этого делать, -- сказал Гойбро неосторожно. -- Вы не должны уезжать.
-- Почему нет? Мне хочется, Я здесь так надоела самой себе.
-- Но, кроме себя, вы никому другому не надоели. Многие будут сильно тосковать по вас, если вы уедете.
-- Кто будет по мне тосковать?