Прежде всего он сам, он будет тосковать дни и ночи. Но он ответил:
-- Если уж вы спрашиваете: Эндре Бондесен, например.
Она крикнула: "нет", сжала руку и крикнула: "нет", бледная от волнения, резким голосом. И она захохотала отрывисто, насмешливо.
-- Я не хочу, чтобы он тосковал по мне, не хочу, чтобы даже вспоминал. Нет. -- Она перешла на другой тои и сказала: -- Нет, мы ведь должны быть весёлыми сегодня вечером?
-- Да, давайте, -- ответил он тоже.
Впрочем, она сама не могла забыть про Эндре Бондесена, она снова начала говорить о нём. Он сделал её несчастной настолько, насколько один человек может сделать несчастным другого. Но теперь они не должны больше говорить об этом, должны быть только весёлыми.
-- Но вы его, вероятно, любили когда-то, -- сказал Гойбро, -- и затем...
-- Я вам кое-что скажу, но вы мне не поверите, вы мне, должно быть, не поверите. Но если бы это было моим последним словом в жизни, я его никогда не любила. Я в этом теперь так же уверена, как уверена в том, что сижу здесь. Да поможет вам Бог понять, что я говорю, но вы этого, вероятно, не понимаете. Я не любила его. Но я была в него влюблена один вечер, и в этот вечер я стала... произошло... Но я никогда его не любила, я только была в него влюблена один вечер. И с того вечера я всё время знала, что я не любила его, но я пыталась верить, что я люблю, да, я упрашивала себя любить. Это одному Богу известно.
Гойбро почувствовал сильную тайную радость, его лицо покраснело, и он даже не делал попыток скрыть это. Да, так оно было: кому радость, а кому -- горе. В своём ненасытном и весёлом волнении он хотел говорить дальше, хотел больше узнать; но она протянула руку к нему, дотронулась до его волос своими пальцами и сказала с умоляющим взглядом:
-- Милый, давайте лучше говорить о другом!