И я принялся ѣсть церемонно, маленькими кусочками.
-- Ахъ, пожалуйста, не корчи изъ себя дурака, съѣшь все это,-- сказалъ Кьюслингъ.
И я съѣлъ колбасу и хлѣбъ, потому что онъ желалъ этого.
Кьюслингъ съ минуту просидѣлъ молча, погруженный въ какую-то думу. Затѣмъ онъ всталъ и, ероша волосы, пробормоталъ:
-- Тебѣ бы слѣдовало теперь выпить рюмочку водки, но у меня нѣтъ дома водки... Что ты скажешь, если мы возьмемъ да пойдемъ къ Ёну Тру.
-- Ахъ,-- отвѣтилъ я, уже наѣвшись,-- ну что мы станемъ дѣлать тамъ у него? А впрочемъ, если ты хочешь...
Да, Кьюслингъ хотѣлъ непремѣнно итти къ Ёну Тру и уже надѣлъ для этого свои новыя калоши.
Ёнъ Тру былъ преоригинальный человѣкъ -- сынъ крестьянина, студентъ-теологъ, а практиченъ какъ кузнецъ. Онъ былъ до того скупъ, что съ трудомъ уплачивалъ аккуратно за квартиру. Занималъ онъ самое невозможное помѣщеніе, хуже котораго нельзя было и придумать для человѣка,-- какую-то конурку, въ которой не было ни одного порядочнаго стула, ни даже занавѣсокъ у окна. Но никому не могло притти въ голову, встрѣчая Ёна Тру на улицѣ, что онъ живетъ хуже другихъ. Насколько я могу судить, онъ былъ всегда прекрасно одѣтъ и даже въ дождливую погоду имѣлъ при себѣ дождевой зонтикъ.
-- Врядъ ли онъ теперь дома,-- сказалъ Кьюслингъ и постучалъ въ дверь. Но онъ былъ дома.
-- Веселыхъ праздниковъ.