Пауза.
Кьюслингъ продолжалъ смотрѣть на меня съ изумленіемъ.
-- Будь ты въ здравомъ умѣ, я закатилъ бы тебѣ хорошую затрещину, но ты, бѣдняга, теперь невмѣняемъ! -- произнесъ онъ и отошелъ отъ меня.
-- Ты, кажется, воображаешь, что я пьянъ?
-- Нѣтъ, не пьянъ, но пока съ тебя совершенно достаточно.
Я продолжаю сидѣть, обдумывая его слова, а тѣмъ временемъ Ёнъ все приглядывается къ коньяку, который, повидимому, уже порядкомъ подѣйствовалъ на него. Онъ начинаетъ нѣтъ и болтать самъ съ собой.
-- Обиженъ,-- бормочетъ онъ,-- кто обиженъ? Мнѣ кажется, вы говорите о комъ-то, кто обиженъ? -- Чайная колбаса все еще не выходитъ у него изъ головы, онъ никогда не слыхалъ, чтобы можно было обойтись на Рождество безъ колбасы. Вдругъ онъ предлагаетъ намъ всѣмъ вмѣстѣ спѣть что-нибудь. И они оба поютъ: "Когда вечеромъ солнце сіяетъ". Я внимательно слушаю, но едва они пропѣли первую строфу, какъ я поднимаюсь съ пола и подхожу къ Кьюслингу.
Какое-то трогательное чувство къ нему охватило меня, я схватываю его за руку и что-то бормочу.
-- Ну, хорошо, хорошо! -- говоритъ Кьюслингъ, и я опять сажусь на свое мѣсто. Ёнъ поетъ новую пѣсню, шведскую дѣсню о "Біанкѣ".
-- Послушайте, ступайте-ка, купите колбасы! -- вспоминаетъ онъ еще разъ.