-- Верю, но это не к вашей чести, -- произнес столяр тоном серьезнее прежнего, -- напротив, вы только унижаете себя этим в глазах тех, кто к вам дружески расположен...
-- В ваших, например, мастер Альмарик! -- вставил Дю-бур с насмешливой улыбкой.
-- В моих? Ну, это еще не Бог знает что, а вот в глазах других особ, мнение которых насчет ваших глупостей для вас не может быть нипочем. Минс предан вам от души и возлагает на вас большие надежды; он часто говорил со мною о вас. И, наверно, им было бы очень больно видеть вас вчера на вашей колеснице. Ради него вам следовало бы немножко сдерживаться.
Дюбур разразился веселым хохотом.
-- Вы умеете читать превосходные проповеди, мастер Альмарик, -- возразил он насмешливо, -- только жаль, что у вас не кафедра, а верстак. Но, все-таки, они сродни между собою, потому что сделаны из брусьев и досок.
-- Это правда, -- сухо отвечал столяр. -- Но знаете, что еще сделано из брусьев и досок? -- прибавил он, пристально глядя на насмешника.
-- А что?
-- Эшафот!
Это слово, сказанное спокойным и непринужденным тоном, произвело на молодого человека особенное действие, которое не ускользнуло от его собеседника.
Дюбур побледнел как мертвец, и по его телу пробежала легкая нервная дрожь. Только что бывшее перед тем насмешливое выражение на его лице мгновенно исчезло, в его чертах выразились смущение и мучительная тоска и, растерянный, испуганный, он уставился в землю.