А Прохор за стогом от куста к кусту, собирает косы да грабли, точилку и все прочее. Бормочет...
-- Наше с кисточкой другу великому. А я ничего... здоров.
-- То-то, -- переливает Иван, -- а я думал, мало ли какой грех. Может, вода переменная, ал и што... Бывает. Помнишь, Федюху-то Кокоренка, отца-то Мишухина, -- тоже был жив-здоров, птица был человек, а выпил воды за болотом, видно не в час, пришел с покосу, и окочурило.
-- Как же... У меня тогда цыгане лошадь присватали... помню...
-- Да-а... А погода стоит -- благодать. Неизреченная радость ноне. Мне вот, Прохор, на шестой десяток ровно бы три, да и тебе, поди-тко, не меньше, а таково году не помню. Нонече, Прохор, птице лесной -- и той, ягоды всякой, хоть отбавляй. Великое украшенье... Ишь, птицы-те, прямо молебствие... не ушел бы... -- и лицо у Ивана еще довольней.
Весело разбегаются по иконному лицу у Ивана светлые лучики-морщинки у глаз, и сквозь голубые глаза -- и небу, и высокому солнышку, и лесу сегодня, может, в тысячный раз снова заулыбалось Иваново сердце.
С виду Иван совсем преподобный, а пиджак на Иване настоящий мужичий, помят и землей выпачкан.
-- Благодать...