Действительно, веселье в лесу. Каждый крутышек густо увешан птичьими говорами; оттого и лес как будто крылатый на воздухе. Вдруг будет какой-то миг, и подымется он в синеву; улыбнется оттуда кудрявый белолицый березняк и поплывет. Поплывет он, загнетинский лес, за солнцем, наполненный птичьими говорами и звонами загнетинских голосов, как зеленое облако, и растает... Но это только кажется: он будет вечно стоять на земле, и загнетинские тоже не сгинут.
-- Не нагляделся бы, -- лепечет Иван.
А у дяди Прохора на все нехотя смотрят глаза: он завязывает косы да грабли, наколачивает на заскорузлые ноги витоносные сапоги, но все -- и косы, и грабли, и сапоги, даже он сам -- вроде убогое, не настоящее.
А дядя Иван сияет, точно птичью судьбу перенял:
-- Благодать... ноне...
-- Благодать-то оно, Иван, благодать, а коси вот, к примеру, коси, а масло, скажем, от коровы снеси. Вот притча... А себе и губы помазать кечем... -- неожиданно проговорил Чепа и как-то ползком на брюхе выехал из-за соседней березы.
-- Ничего, Михей Митрич, нам бабы опять напахтают, -- добродушничает Иван, -- а ты и без масла хорош, вон рожа-то у тебя -- хоть прикуривай.
А "Чепа" -- Михею прозвище.
Действительно, он Чепа; он -- все в задор, борода у Чепы рыжая, и весь он от большой бороды, с головы до ног кажет шерстнатым и рыжим.
Чепа -- тоже сосед Прохоров, сосед по чищенью и по деревне. Только дядя Иван с одного боку, Чепа -- с другого. Мужик он, Чепа, богатый и не дурак, только хитер. Он никогда не скажет людям ни "здравствуйте", ни "прощайте". А придет, как из-под земли выползет, и не заметишь -- уйдет, вроде огонь болотный. Вот и сейчас, когда он пришел на чищенье -- неизвестно, а лежит, ухмыляется.