-- Вот оно... А все это от безделья... Болото в башках-то у всех, да от темноты, а темнота от глупой работы...
-- А глупая работа отчево? Уж начал молоть -- мели...
-- А глупая работа -- от бездорожья да от этаких Чеп. А штоб -- вот дорогу-то настоящую бросить? Оно бы и прямо, и ноге легко, и глазу приятно, и дурь бы всякая в голове не разгуливала.
-- Да подить-ко и с булеваром дорогу-то надо... А? -- ехидничает Чепа.
-- А зубы тут скалить неча... Тут самое важное, а ты зубы скалишь.
-- А ты гляди про себя, рыло, -- опять ухмыляется Чепа, и снова пучится болотным огнем Чепина борода, бормочет: -- Вот оно... -- А сам сгорбился, точно плешью разглядывает.
Дядю Прохора охватывает болотная грусть. Ему кажется -- это от Чепиной плеши, и болото, и загнетинская глухая тоска, и нищие серые дни, и нищие, что толпами бродят по дорогам позагнетина. Это он накликал его, этого глупого черта.
И он пришел.
Вот он, большой и глупый, как Алала, покамест загнетинские метали стога да звонко аукали по чищеньям, ходил из края в край по болоту, раскачал зыбуны, вытоптал кочки и ямы, навыворачивал из-под земных глубин гнилые кокоры, коряги и всю, всю гниль вековую, болотную с целого света стаскал он к глупой забаве сюда, на дорогу загнетинским, нарочито, чтоб рассыпать цветистый поток, чтоб поглумиться над каждым загнетинским в одиночку.
Медленно расползается оглохшее время в ушах загнетинских обитателей, и никто не поручится теперь ни за себя, ни за друга, что вот, за малейший пустяк, он не тяпнет по затылку кого-то, кто ближе, косой или выгнившим пнем, и не свалит. У всех одна и та же ноша: нелепая обида и безвыходная скука, сгука пней и коряг, и низколобого шершавого сосняка.