-- Тридцать!
-- Триста!
-- Три тысячи!
-- Тридцать тысяч!
И звонко врезаются детские голоса в болотную глушь.
Людям свое и болоту свое. И по-новому насторожилось болото. Тысячи лет дремало оно под лягушечий квак. Стонами кулика, да плачем пугливой пичуги, да хохотом гулкого филина пугивало оно запоздалых прохожих; красной морошкой да журавикой заманивало богомолку и болтливую ягодницу в мертвый зыбун, где от века маячит туман и бластится сухорукая нежить...
Под шумы сосен дремало оно, глухими ветрами рыдало в осенние сумерки, и было оно господином, могучим, как смерть, на тысячи людских поколений, в синих просторах загнетинских вотчин.
Дремало оно и дурманило... А тут -- такого от века не было. Не новые ли колдуны, безбородые, появились, -- вот они царапают тайные знаки на шершавой коре и по-новому заклинают болото...
-- Три тысячи, тридцать тысяч...