Не смотря на наше утвержденіе, что эстетическое наслажденіе зависитъ отъ художественнаго достоинства музыкальнаго произведенія, нельзя не сознаться, что иногда простой призывъ рога въ горахъ, или тирольскій припѣвъ (Iodler) насъ приводятъ въ большій восторгъ, чѣмъ любая симфонія. Но въ этомъ случаѣ музыка становится на одинъ рядъ съ красотами природы. Она дѣйствуетъ не собственными звуковыми формами, а сливается въ нашемъ чувствѣ съ общимъ настроеніемъ окружающаго ландшафта. Лишь только музыка употребляется для возбужденія въ насъ того или другаго настроенія, какъ подспорье, какъ декорація, она перестаетъ быть чистымъ искусствомъ. Такъ легко смѣшиваютъ элементарное въ музыкѣ съ ея художественной красотой, принимая, такимъ образомъ, часть за цѣлое, что изъ этого возникаютъ нескончаемыя недоразумѣнія. Большая часть мнѣній, выраженныхъ о музыкѣ, относятся въ сущности не къ ней самой, а къ чувственному дѣйствію ея звуковъ.
Когда Генрихъ IV, у Шексиира, передъ самою смертью требуетъ музыки, то онъ, конечно, не желаетъ слѣдить за художественной красотой произведенія, а только хочетъ убаюкивать себя сладостными звуками. То же самое можно сказать и о Порціи съ Бассаіно, въ оценкѣ выбора между тремя ящичками.
Во всѣхъ этихъ случаяхъ дѣло не въ художественномъ достоинствѣ музыки, а въ общемъ ея настроеніи. При такомъ равнодушіи къ характернымъ особенностямъ каждаго произведенія, преобладаютъ впечатлѣнія чисто звуковыя, а не музыкальныя. Тотъ, по истинѣ, слушаетъ музыку, кому она даетъ опредѣленный художественный образъ, а не дѣйствуетъ только на его настроеніе. Неоспоримое дѣйствіе музыки на наши душевныя состоянія и его высокое психологическое и физіологическое значеніе не должны мѣшать нашей критикѣ различать въ немъ художественный элементъ отъ чувственнаго.
Весьма поучительнымъ примѣромъ такой путаницы понятій и словъ являются намъ "музыкальныя изверженія" (Musikalische Explostonen) Беттины Арнимъ, какъ называетъ Гёте ея письма о музыкѣ. Въ убѣжденіи, что она говоритъ о музыкѣ, она распространяется постоянно о загадочномъ дѣйствіи этого искусства на нее и преднамѣренно устраняетъ всякое разумное къ нему отношеніе.
Въ каждомъ музыкальномъ произведеніи она видитъ какую-то подавляющую тайну природы, а не твореніе человѣческаго ума; "музыкой" она называетъ безчисленныя явленія, которыя, пожалуй, имѣютъ съ музыкой какую-нибудь одну общую сторону -- хоть благозвучіе, ритмъ, стройность и т. п. Немудрено, что она, въ своемъ музыкальномъ опьяненіи, доходитъ до того, что называетъ не только Гёте, но и Христа -- великими музыкантами.
Мы не оспариваемъ права употреблять въ рѣчи извѣстныя метафоры и поэтическія вольности. Мы понимаемъ, почему Аристофанъ, въ своихъ "Осахъ", называетъ тонко образованный умъ "мудрымъ и музыкальнымъ", мы находимъ мѣткимъ отзывъ графа Рейнгардта объ Эденшлегерѣ, чго у него "музыкальные глаза". Серьезныя же изслѣдованія не должны придавать музыкѣ инаго смысла, кромѣ того, который ей придаетъ эстетика, иначе окончательно подкашиваются и безъ того шаткія основанія этой науки.
VI.
Всѣ искусства обязаны природѣ въ двухъ отношеніяхъ: она даетъ имъ, во-первыхъ, сырой матеріалъ, а во-вторыхъ, извѣстную долю прекраснаго, годную для художественной обработки. Постараемся перечислить, что природа даетъ собственно музыкѣ.
Металлы, дерево, кожи и кишки звѣрей, -- это сырой матеріалъ, необходимый человѣку для произведенія перваго основанія музыки -- чистаго звука измѣримой высоты. Онъ -- основа мелодіи и гармонія, двухъ главныхъ факторовъ музыкальнаго искусства. Ни мелодія, ни гармонія не встрѣчаются въ природѣ, а суть произведенія человѣческаго ума. Звуковыя явленія природы лишены всякаго разумнаго отношенія въ послѣдовательности звуковъ, ихъ составляющихъ, т. е. не представляютъ собою мелодіи и не могутъ быть воспроизведены на нашей гаммѣ. Безъ мелодіи же немыслимо дальнѣйшее развитіе музыкальнаго искусства.
Гармонія, въ музыкальномъ смыслѣ, т. е. одновременное созвучіе извѣстныхъ тоновъ, также не встрѣчается въ природѣ, а есть произведеніе человѣческаго ума, хоть и гораздо позднѣйшаго періода развитія. Грекамъ была извѣстна гармонія; они пѣли только въ октаву или унисонъ. Употребленіе терціи и сексты стадо распространяться только съ XII столѣтія.