Нѣтъ сомнѣнія, что на древніе народы музыка дѣйствовала болѣе непосредственно, чѣмъ на новѣйшія поколѣнія. Причина этому та, что человѣчество, стоящее на первыхъ ступеняхъ развитія, ближе ко всему элементарному, чѣмъ впослѣдствіи, когда оно достигло болѣе высокой степени самосознанія. Въ Греціи къ этому присоединялось и особенное состояніе музыки: она не была искусствомъ въ теперешнемъ смыслѣ слова. Звукъ и ритмъ дѣйствовали независимо другъ отъ друга и не могли представить того богатства формъ, которыя мы находимъ теперь въ музыкѣ. Все, что нимъ извѣстно о музыкѣ того времени, даетъ право заключить, что ея дѣятельность была только чувственная, но, при этой односторонноcти, весьма утонченная. Доказательствомъ тому, что музыка (въ теперешнемъ, художественномъ смыслѣ слова) не существовала въ классической древности, служитъ ея полнѣйшее исчезновеніе съ лица земли. Мы, разумѣется, исключаемъ при этомъ, какъ чисто научный отдѣлъ музыки, глубокое изученіе греками соотношеній звуковъ.
Развитіе мелодіи лишь въ границахъ речитатива, отсутствіе гармоніи и разнообразія музыкальныхъ формъ, очень понятное при древней звуковой системѣ, все это дѣлало невозможной музыку, какъ искусство. Она и не была самостоятельнымъ искусствомъ въ Греціи, а служила лишь дополненіемъ къ танцамъ, поэзіи и мимикѣ. Поэтому, музыка дѣйствовала только своею чувственной и символической стороной. Сжатая въ такія узкія рамки, она должна была довести эти стороны до крайней утонченности, какъ напримѣръ, употребленіе 1/4 тоновъ и энгармоническихъ различій.
Такое усложненное отношеніе звуковъ встрѣчало притомъ въ слушателяхъ болѣе тонкую воспріимчивость. Не говоря уже о тою, что у грековъ былъ слухъ, болѣе способный къ различію тонкихъ интерваловъ, чѣмъ у насъ, воспитанныхъ на математически невѣрномъ строѣ фортепіанъ, нужно прибавить, что у имъ была также болѣе сильная потребность возбуждать въ себѣ разнообразныя настроенія посредствомъ музыки, чѣмъ у насъ, привыкшихъ къ объективному созерцанію искусныхъ построеній звуковъ, умѣряющему ихъ элементарное дѣйствіе.
Послѣ всего сказаннаго, покажется понятнымъ болѣе интенсивное дѣйствіе музыки въ древности, а также и смыслъ разсказовъ, передающихъ вамъ специфическое вліяніе каждаго тона. Объясненіемъ этихъ разсказовъ должно послужить и строгое раздѣленіе при употребленіи разныхъ тоновъ для извѣстныхъ цѣлей. Дорійскій тонъ употреблялся для серьезныхъ, большею частію религіозныхъ напѣвовъ; фригійскимъ одушевляли воиновъ на битву; лидійскимъ воспѣвали горе и тоску, а эолійскимъ -- любовь и вино.
Черезъ это преднамѣренно-строгое распредѣленіе 4-хъ тоновъ (въ примѣненіи къ разнымъ душевнымъ состояніямъ) и черезъ послѣдовательное ихъ соединеніе съ подходящими по содержанію стихотвореніями, греки невольно привыкли, при звукахъ музыкальнаго произведенія, возбуждать въ себѣ настроеніе, соотвѣтствующее его тому. Вслѣдствіе односторонняго своего развитія, музыка сдѣлалась не самостоятельнымъ искусствомъ, а необходимымъ спутникомъ остальныхъ искусствъ и средствомъ для политическихъ, педагогическихъ и другихъ цѣлей. Такому патологическому дѣйствію звуковъ мы противопоставляемъ чистое созерцаніе музыкальнаго произведенія, т. е. единственное чисто-художественное восприниманіе. Въ прекрасному слѣдуетъ относиться активно, а не пассивно; не поддаваться его дѣйствію, а наслаждаться имъ.
Всего чаще упускаютъ изъ виду главный факторъ въ душевномъ процессѣ, сопровождающемъ воспріятіе музыкальнаго произведенія; мы подразумѣваемъ то удовлетвореніе, испытываемое слушателемъ, когда онъ слѣдятъ за мыслями сочинителя и даже предугадываетъ ихъ, часто находя оправданными свои предположенія, а иногда пріятно обманываясь въ нихъ. Только то музыкальное произведеніе можетъ назваться художественнымъ, которое вызываетъ и удовлетворяетъ подобную умственную дѣятельность -- своего рода раздумье воображенія. При слушаніи же музыки, эта дѣятельность потому особенно необходима, что произведенія этого искусства не являются разомъ передъ нами и, слѣдовательно, требуютъ неутомимаго вниманія.
Исключительное преобладаніе верхняго голоса въ итальянской музыкѣ мы можемъ объяснить безпечно-лѣнивымъ характеромъ этого народа, неспособнаго на уѵственную работу, необходимую, чтобъ слѣдить за искуссной тканью гармоническихъ и контрапунктныхъ сплетеній.
Болѣе или менѣе сильное дѣйствіе музыки на чувства зависитъ, главнымъ образокъ отъ степени художественнаго развитія. При созерцаніи музыкальнаго произведенія, у непосвященныхъ въ искусство чувства играютъ главную роль, у образованнаго художника -- самую незначительную. Чѣмъ сильнѣе въ слушателѣ эстетическое настроеніе, тѣмъ болѣе оно умѣряетъ чисто элементарное. Поэтому мы видимъ, что извѣстная аксіома: "мрачная музыка возбуждаетъ въ насъ грусть, веселая -- радость" совсѣмъ не вѣрна.
Могли ли бы наслаждаться жизнію, еслибъ каждый глухой "Requiem", каждый заунывный траурный маршъ, каждое слезливое адажіо должны были въ насъ возбуждать горестныя чувства?
Когда передъ нами возстаетъ, въ своей ясной и трезвой красотѣ, истинно-художественное произведеніе, мы испытываемъ высокую радость, хотя бы въ немъ вылилось все горе человѣчества. Развеселые же финалы Верди или кадрили Мюзара далеко не всегда на насъ наводятъ пріятное настроеніе.