V.
Важной помѣхой научному развитію музыкальной эстетики былъ слишкомъ большой вѣсъ, придаваемый дѣйствію музыки на чувства. Чѣмъ яснѣе проявлялось это дѣйствіе, тѣмъ болѣе напирали на него, какъ на признакъ музыкальной красоты. Мы же, напротивъ, видѣли, что именно въ болѣе сильномъ впечатлѣніи, производимомъ музыкой на слушателя, играетъ важную роль физическое возбужденіе. Это усиленное вліяніе музыки на нашу нервную систему зависитъ не столько отъ художественнаго элемента, дѣйствующаго, какъ мы видѣли, на одно воображеніе, какъ отъ самаго ея матеріала, одареннаго этимъ необъяснимымъ физіологическимъ дѣйствіемъ.
Внѣшняя сторона музыки, т. е. звукъ и ритмъ -- вотъ что овладѣва етъ чувствами столькихъ любителей. Мы не желаемъ оспаривать права чувства при оцѣнкѣ музыки. Но это чувство, почти всегда сопровождающее чистое созерцаніе, только тогда можетъ считаться художественныимъ, когда оно ясно сознаетъ свою связь съ другимъ, эстетическимъ чувствомъ, т. е. съ наслажденіемъ прекраснымъ, въ настоящемъ случаѣ прекраснымъ въ музыкѣ.
Если нѣтъ этого сознанія, нѣтъ чистаго созерцанія прекраснаго, если нами овладѣваетъ одна стихійная сила звуковъ, то искусство тѣмъ менѣе можетъ приписать себѣ это впечатлѣніе, чѣмъ сильнѣе проявляется это послѣднее. Число лицъ, слушающихъ, или, лучше сказать, чувствующихъ музыку такимъ образомъ весьма значительно. Пассивное воспріятіе элементарной стороны музыки производитъ въ нихъ не то чувственное, не то умственное возбужденіе, опредѣляемое линь общимъ характеромъ музыкальнаго произведенія. Ихъ отношеніе въ музыкѣ не созерцательное, а патологичиское. Если подобный любитель прослушаетъ цѣлый рядъ музыкальныхъ піесъ одного я того же, скажемъ, беззавѣтно веселаго характера -- онъ совершенно поддастся одному этому впечатлѣнію. Онъ уловитъ только то, что эти піесы имѣютъ общаго между собою, т. е. беззавѣтную веселость, между тѣмъ какъ особенности каждаго отдѣльнаго произведенія, его художественная индивидуальность ускользнетъ отъ его пониманія. Настоящій цѣнитель музвки, напротивъ того, будетъ такъ поглощенъ художественнымъ строемъ данной піесы, ея музыкальными особенностями, дѣлающими изъ нея самобытное произведеніе, что мало придастъ значенія тому или другому аффекту, который она выражаетъ. Одностороннее восприниманіе отвлеченныхъ чувствъ, на мѣсто конкретныхъ художественныхъ образовъ, мы встрѣчаемъ преимущественно относительно музыки. Одно освѣщеніе имѣетъ аналогичное дѣйствіе на нехудожественно-настроенныхъ людей, которые часто такъ сильно поражены освѣщеніемъ въ какомъ-нибудь ландшафтѣ, что не умѣютъ себѣ отдать отчета въ достоинствахъ самой картины. Оно приводитъ ихъ въ восторженное состояніе, производитъ на нихъ такое же неясное впечатлѣніе (которое они считаютъ чисто умственнымъ), какъ музыкальныя модуляція, когда звуки ростутъ или постепенно замираютъ, дрожатъ или гремятъ.
Подобные энтузіасты составляютъ самую благодарную часть публики, но они вмѣстѣ съ тѣмъ унижаютъ достоинство искусства. Для нихъ не существуетъ эстетическаго различія между духовнымъ и чувственный наслажденіемъ. Они сани не сознаютъ, что тонкая сигара, лакомое блюдо или теплая ванна на нихъ дѣйствуютъ почти также, какъ и симфонія или соната. Нельзя не сознаться, что музыка -- то искусство, которое болѣе всѣхъ остальныхъ можетъ служить постороннимъ цѣлямъ. Лучшія музыкальныя произведенія могутъ служить украшеніемъ обѣдовъ и облегчать перевариваніе фазановъ. Музыка -- самое "навязчивое", но также и самое снисходительное искусство. Шарманку, играющую передъ окномъ, нельзя не слышать, но даже симфонію Моцарта можно не слушать.
Нападки наши на подобную оцѣнку музыки не касаются вовсе того наивнаго удовольствія, которое необразованная часть публики находить въ созерцаніи внѣшней стороны каждаго художественнаго произведенія, между тѣмъ какъ идеальное его содержаніе доступно только развитому уму. Тутъ выясняется особенность отношенія въ музыкѣ формы къ содержанію. Обыкновенно называютъ чувство, одушевляющее музыкальное произведеніе, его художественнымъ, а идею -- его духовнымъ содержаніемъ, сочетаніе же звуковъ -- его внѣшнею формой, или чувственной оболочкой того умственнаго содержанія. Между тѣмъ, именно въ этой внѣшней формѣ и заключается сущность художественнаго созданія. Въ чисто конкретномъ сочетаніи звуковъ, а не въ общемъ впечатлѣніи отвлеченнаго чувства, заключается духовное содержаніе музыкальнаго произведенія. Въ противопоставленной чувству внѣшней формѣ состоитъ содержаніе музыки, состоитъ сама музыка, между тѣмъ какъ возбужденное чувство можно только назвать ея дѣйствіемъ.
Съ помощію сдѣланныхъ выше замѣчаній, не трудно дать вѣрную оцѣнку такъ называемаго "нравственнаго" дѣйствія музыки, на которое, также какъ на прежде упомянутое физіологическое дѣйствіе, такъ напирали прежніе теоретики.
Вліяніе музыки на наши чувства и даже на наши поступки (какое мы видимъ, напримѣръ, въ извѣстномъ анекдотѣ о должникѣ, который своимъ пѣньемъ побудилъ кредитора подарить ему весь долгъ) такое писаніе доказываетъ только нашу слабость, а не могущество музыки. Проявленіе въ слушателѣ безпричинныхъ и безцѣльныхъ аффектовъ, не стоящихъ ни въ какомъ соотношенія къ его мыслямъ и къ его водѣ, недостойно человѣческаго ума. У музыки нѣтъ подобнаго назначенія, но находящійся въ ней элементъ чувства дѣлаетъ возможнымъ это ложное пониманіе. На этомъ основаны первыя нападки на музыку: что она разслабляетъ, изнѣживаетъ, обезсиливаетъ. Если музыку употреблять, какъ средство для возбужденія "неопредѣленныхъ аффектовъ" или какъ "пищу чувствамъ", то эти упреки становятся справедливыми. Во всякомъ случаѣ, намъ кажется, что подобныя нападки на вліяніе музыки болѣе основательны, чѣмъ чрезмѣрное его восхваленіе. Въ такой же зависимости, въ какой находится физіологическое дѣйствіе музыки отъ болѣзненнаго раздраженія нервной системы, стоитъ и нравственное вліяніе звуковъ отъ неразвиія ума и характера. Какъ извѣстно, музыка дѣйствуетъ всего сильнѣе на дикарей. Это нисколько не останавливаетъ нашихъ критиковъ. Они обыкновенно начинаютъ свои разсужденія съ многочисленныхъ примѣровъ, въ доказательство того, что "даже животныя" подчиняются могуществу звуковъ. Это совершенно справедливо: звукъ трубы воспламеняетъ коня къ битвѣ, скрипка одушевляетъ медвѣдя къ пляскѣ, ловкій паукъ и мѣшковатый слонъ двигаются подъ тактъ любимыхъ звуковъ. Но неужели подобное общество такъ лестно для энтузіастовъ музыки?
Послѣ примѣровъ изъ жизни животныхъ слѣдуютъ историческіе анекдоты, всѣ болѣе или менѣе во вкусѣ извѣстнаго разсказа объ Александрѣ Македонскомъ, который, доведенный до ярости игрой Тимоѳея, былъ укрощенъ пѣніемъ Антигенида.
То обстоятельство, что подобныя побѣды музыки надъ внутреннымъ міромъ человѣка относятся лишь къ древнимъ временамъ, насъ побуждаетъ искать этому историческое объясненіе.