Кто бывалъ въ оперѣ, тотъ, конечно, замѣтилъ, какъ при оживленныхъ, легко понятныхъ мелодіяхъ, дамы невольно покачиваютъ годовою направо и налѣво;-- никогда этого не бываетъ при самомъ мелодичномъ и потрясающемъ адажіо. Можно ли изъ этого заключить, что извѣстныя ритмическія соотношенія дѣйствуютъ на двигательные нервы, а другія только на нервы чувствительные? Когда же происходитъ первое, когда второе? Подвергаетъ ли музыка особымъ измѣненіямъ солнечное сплетеніе, которое нѣкогда считалось главнымъ центромъ ощущеній? Или она преимущественно дѣйствуетъ на симпатическіе нервы (въ которыхъ, какъ справедливо замѣтилъ Пуркиньэ, самое лучшее -- ихъ названіе)?
Мы знаемъ, почему иной звукъ намъ кажется рѣзкимъ и непріятнымъ, а другой чистымъ и пріятнымъ -- акустика намъ это объяснила, точно также какъ причину созвучія или диссонанса извѣстныхъ тоновъ; но эти объясненія болѣе или менѣе сложныхъ слуховыхъ ощущеній не могутъ удовлетворять эстетика; онъ требуетъ объясненія внутренняго чувства и спрашиваетъ: почему рядъ гармоническихъ звуковъ производить впечатлѣніе грусти, а другой рядъ, не менѣе гармоничный, впечатлѣніе радости? Отчего] происходятъ разнообразныя, часто неотразимо охватывающія настроенія, которыя различные, одинаково благозвучные аккорды или инструменты непосредственно наводятъ на слушателя?
Сколько намъ извѣстно, физіологія не въ состояніи отвѣчать на эти вопросы. Да и не мудрено. Развѣ она знаетъ, какимъ образомъ горе порождаетъ слезы, или веселіе порождаетъ смѣхъ? Знаетъ ли она даже, что такое горе и веселіе? Нельзя требовать отъ науки разъясненія фактовъ, не входящихъ въ ея область.
Нѣтъ сомнѣнія, что первая причина каждаго чувства, вызываемаго музыкой, должна заключаться въ потрясеніи нервовъ слуховымъ впечатлѣніемъ. Но какимъ образомъ раздраженіе нерва (которое мы даже не можемъ прослѣдить до самаго его источника) переходитъ въ опредѣленное, сознанное впечатлѣніе, какъ чувственное впечатлѣніе превращается въ душевное состояніе, какъ, наконецъ, ощущеніе становится чувствомъ -- все это скрывается за тою темною пропастью, которую еще не удалось перешагнуть ни одному изслѣдователю. Это только разныя стороны вѣковой, міровой загадки: отношенія души и тѣла.
Изъ всего этого ясно слѣдуетъ, что теоріи, основывающія принципъ музыкальной красоты на ея вліяніи на чувства, не имѣютъ никакого научнаго значенія, такъ какъ связь между этими чувствами и обусловливающими ихъ ощущеніями наукой не разъяснена. Съ точки зрѣнія чувства невозможно дойти до эстетическаго или научнаго опредѣленія музыки. Описаніемъ чисто субъективнаго настроенія, которое на него наводитъ какая-нибудь симфонія, критикъ не опредѣлитъ ея достоинства и значенія, не разъяснитъ его своимъ ученикамъ. Послѣднее особенно важно: если бъ, между извѣстными чувствами и опредѣленными музыкальными формами существовала такая прямая и необходимая связь, какъ многіе предполагаютъ, не трудно было бы начинающему композитору доработаться до высокой степени художественнаго творчества. Были даже попытки въ эту сторону.
Маттесонъ въ третьей главѣ своего "Образцоваго капельмейстера" пресерьезно учитъ, какъ изображать музыкально гордость, смиреніе и всѣвозможныя страсти. Онъ говоритъ, напримѣръ, что всѣ піесы, выражающія ревность, должны носить "мрачный, гнѣвный и жалобный отпечатокъ".
Другой писатель прошлаго столѣтія, Гейнхенъ, въ своемъ "Генералъ-Бассѣ" даетъ намъ 8 листовъ музыкальныхъ примѣровъ, какъ изображать "бѣшеныя, гордыя, злобныя или нѣжныя чувства". Но отсюда всего одинъ шагъ до извѣстныхъ кухонныхъ рецептовъ.
Если бы дѣйствіе каждаго музыкальнаго элемента на человѣческія чувства было бы необходимой и вполнѣ доступное изслѣдованію, то можно было бы играть на душѣ слушателя, какъ на любомъ инструментѣ. А если бъ это удалось, -- было ли бы этимъ достигнуто назначеніе искусства? Въ самой постановкѣ этого вопроса уже заключается отрицательный отвѣтъ.-- Музыкальная красота -- единственная сила художника, она одна служитъ ему твердой и надежной почвой.
Мы видимъ, что. оба наши вопроса, а именно: одарена ли музыка специфическимъ дѣйствіемъ на наше чувство и можно ли это дѣйствіе назвать вполнѣ эстетическимъ? -- одинаково разъясняются изслѣдованіемъ интенсивнаго дѣйствія музыки на нашу нервную систему. На немъ-то основана особая непосредственность и сила, съ которой музыка, сравнительно съ другими искусствами, можетъ возбуждать въ насъ аффекты.
Но чѣмъ сильнѣе и неотразимѣе физіологическое дѣйствіе искусства, тѣмъ менѣе въ немъ участвуетъ художественный элементъ. И такъ, въ основѣ музыкальнаго творчества и восприниманія музыки долженъ лежать другой элементъ, представляющій чисто-эстетическую сторону искусства, связующую его со всѣми прочими. Особое его проявленіе въ музыкѣ и многостороннія его отношенія къ душевной жизни мы разсмотримъ въ слѣдующей главѣ.