Во-первыхъ, ученые, занимающіеся ими давно, отбросили ложныя взгляды что эстетика какого либо искусства состоитъ въ примѣненіи къ нему общаго, метафизическаго понятія красоты. Рабская зависимость спеціальнымъ эстетическихъ изслѣдованій отъ высшаго метафизическаго принципа всеобщей эстетики по-немногу уступаетъ убѣжденію, что законы красоты каждаго отдѣльнаго искусства вытекаютъ изъ особенностей его матеріала и его техники и потому требуютъ отдѣльнаго, спеціальнаго изученія.
Кромѣ того, относительно поэзіи и пластическихъ искусствъ, эстетики уже убѣдились, что, при изслѣдованіи прекраснаго, должно изучатъ самый предметъ, а не субъективныя ощущенія воспринимающаго лица. Поэтъ, живописецъ не успокоится въ убѣжденіи, что онъ опредѣлилъ красоту своего искусства, если онъ прослѣдилъ, какія чувства возбуждаютъ въ окружающихъ его драма или его ландшафтъ. Онъ будетъ доискиваться причины, почему его произведеніе дѣйствуетъ на людей такъ, а не иначе.
По отношенію къ одной музыкѣ это воззрѣніе еще не установилось. До сихъ поръ строго раздѣляютъ ея теоретическія правила отъ эстетическихъ соображеній, -- причемъ, по непонятной прихоти, первыя передаются по возможности разсудочно-сухо, а вторыя расплываются въ лирической сентиментальности. Эстетики не хотятъ смотрѣть на содержаніе музыкальнаго произведенія какъ на особый, самостоятельный видъ красоты, и до сихъ поръ мы въ книгахъ, критическихъ разборахъ и разговорахъ часто наталкиваемся на воззрѣніе, что одни аффекты составляютъ основу музыкальнаго искусства, что они одни должны служить мѣриломъ художественнаго достоинства даннаго произведенія.
Музыка, говорятъ намъ, не можетъ, подобно поэзіи, занимать нашъ умъ, обогащать его новыми понятіями, она также не въ состояніи на насъ дѣйствовать видимыми формами, подобно пластическимъ искусствамъ; слѣдовательно, ея призваніемъ должно быть прямое дѣйствіе на наши чувства. Въ чемъ именно состоятъ связь музыки съ чувствами, какими законами искусства она обусловливается, на какихъ законахъ природы основывается извѣстное впечатлѣніе отъ даннаго произведенія, этого еще никто не сумѣлъ объяснить.
Притомъ, мы замѣчаемъ, что въ существующемъ воззрѣнія на музыку чувство играетъ двоякую роль. Во-первыхъ, утверждаютъ, что цѣль мы назначеніе музыки состоитъ въ возбужденіи чувствъ (или, какъ обыкновенно выражаются, "возвышенныхъ чувствъ"); во-вторыхъ, -- что чувства составляютъ и содержаніи музыкальныхъ произведеній.
Оба положенія одинаково ошибочны. Прекрасное не можетъ имѣть цѣли внѣ себя и содержаніи его нераздѣльно съ формой. Чувства, возбуждаемыя прекраснымъ, не имѣютъ прямого соотношенія къ нему. Прекрасное остается прекраснымъ, даже если оно не производитъ никакого впечатлѣнія на окружающихъ.
Поэтому и въ музыкѣ не можетъ быть рѣчи о прямой цѣли, и связь, существующая между этимъ искусствомъ и нашими чувствами, нисколько не оправдываетъ утвержденія, что въ этой-то связи состоитъ его эстетическое значеніе. Чтобы ближе разсмотрѣть эту связь, мы должны строго различать смыслъ двухъ понятій -- о щущенія и чувства.
Ощущеніемъ мы называемъ чувственное впечатлѣніе, дошедшее до сознанія. Словомъ чувство мы обозначаемъ внутреннее, душевное движеніе или состояніе, являющееся результатомъ ощущеній. Прекрасное первоначально дѣйствуетъ на наши органы чувствъ. Этомъ путь свойственъ не ему одному -- имъ же доходятъ до насъ и всѣ вообще явленія. Ощущеніе служитъ началомъ и условіемъ для всякаго эстетическаго наслажденія и составляетъ только основу чувства, возникновеніе котораго обусловливается соотношеніемъ элементовъ прекраснаго, соотношеніемъ, часто весьма сложнымъ. Возбудить ощущеніе можетъ и отдѣльный звукъ, отдѣльный цвѣтъ -- для этого еще не требуется искусства. По словамъ упомянутыхъ критиковъ, музыка должна въ насъ возбуждать поперемѣнно любовь, благоговѣніе, грусть или восторгъ. На самомъ же дѣлѣ, ни про искусство не ставитъ себѣ подобныхъ задачъ;-- единственное назначеніе искусства состоитъ въ изображеніи прекраснаго. Мы воспринимаемъ прекрасное не чувствомъ, а воображеніемъ. Воображеніе художника создаетъ музыкальный мотивъ, а воображеніе слушателя его воспринимаетъ. Разумѣется, воображеніе не непосредственно воспринимаетъ прекрасное, а съ помощью разсудка, т. е. представленій и сужденій. Этотъ процессъ совершается такъ быстро, что часто ускользаетъ отъ нашего сознанія. Этимъ не ограничивается дѣятельность воображенія: также быстро, какъ оно само, оно воспринимаетъ впечатлѣніе извнѣ и передаетъ его въ область разсудка и чувства. Но и чувство, и разсудокъ играютъ второстепенную роль въ истинномъ воспріятіи прекраснаго. Оно зиждется на чистомъ созерцаніи; къ нему не долженъ примѣшиваться никакой посторонній мотивъ, какъ, напримѣръ, стремленіе возбуждать въ себѣ аффекты.
Исключительную дѣятельность разсудка при воспріятіи прекраснаго скорѣе можно отнести къ логикѣ, чѣмъ къ эстетикѣ; а дѣйствіе прекраснаго на одно чувство уже входитъ въ область патологіи.
Всѣ эти заключенія уже давно приняты эстетикой, и они также вѣрны для музыки, какъ и для остальныхъ искусствъ. Между тѣмъ, знатоки ну зыки ихъ до сихъ поръ не признаютъ и утверждаютъ, что возбужденіе чувствъ составляетъ задачу музыки и ея характеристическую особенность. отличающую ее отъ другихъ искусствъ.