— Ну иди, Костя, — сказал он, — только осторожнее. И потом… сразу к нам не приходи. Может, погоня будет. Сам понимаешь, сведения… Отсидишься, потом приползешь.
Последние слова командира Костя слышал уже на ходу. Он выбрался из орешника шагах в тридцати от вражеских пулеметов. Немцы-пулеметчики лежали к нему спиной — один приподнявшись за щитком пулемета, другой на самой земле, у ящиков с лентами.
Костя пополз. Фашисты стреляли короткими очередями, и как только начиналась стрельба, Костя, быстро перебирая руками и ногами, ползком продвигался вперед. Кинжал он вытащил из ножен и сунул за пазуху.
Вот уже враг совсем близко. Костя видит, как пулеметчик пригнулся к диску и, закусив губу, нажал гашетку пулемета.
„Раньше лежащего, — решает Костя, — а потом этого, что бьет“.
Прыжок — и кинжал почти до половины вонзается в шею фашиста. Двумя руками Костя вытаскивает его и что есть силы ударяет в бок второго, занятого стрельбой. И сразу пулемет смолк. Стало тихо. Так тихо, что Костя даже испугался и метнулся было к орешнику, но потом вспомнил о пулемете и остановился.
А как же пулемет? Так и оставить его? Вот бы гранаткой! Нет, нельзя, шум поднимется!
Костя прислушался. Никто не шел. Бой развертывался не слишком удачно для фашистов, и им было не до смолкшего пулемета.
Во второй раз подобрался Костя к пулемету, отвинтил крышку, вытащил замок, сунул в карман.
— Ну, теперь пусть постреляют!