Сильвія разбудила осторожно Клелію, Ораціо разбудилъ Джона, и черезъ нѣсколько минутъ всѣ они съ Ораціо впереди вышли изъ пещеры и направились къ сѣверу по краю болота, параллельно съ берегомъ.
Буря значительно стихла, но не настолько, чтобы не затруднять пути нашимъ друзьямъ. Дождь почти пересталъ, но брызги отъ разбивавшихся волнъ летѣли имъ прямо въ лицо, что причиняло имъ не мало безпокойства. Прежде поворота въ лѣсъ надобно было осмотрѣть прибрежье, и вотъ Ораціо, взявшись собою Джона, вскарабкался на довольно высокій песчаный холмъ и вперился своимъ быстрымъ взоромъ въ даль, достаточно уже освѣщенную восходившимъ солнцемъ. Къ счастію, нигдѣ по всему пустынному и печальному берегу, кромѣ пѣнившихся валовъ, не было замѣтно никакихъ слѣдовъ крушенія. Тогда Ораціо вернулся къ ожидавшимъ его за холмомъ женщинамъ и сказалъ: "Наши друзья внѣ опасности, теперь и намъ слѣдуетъ озаботиться о своемъ спасеніи", и съ этими словами повернулъ направо, по хорошо знакомой ему тропинкѣ, ведшей въ лѣсную чащу, куда все общество и послѣдовало за нимъ.
XXVIII.
Отступленіе.
Послѣ всего происшедшаго въ термахъ Каракаллы, положеніе Аттиліо и его друзей стало крайне опаснымъ. Предатель заплатилъ жизнью за свою вину; тоже послѣдовало и съ нѣкоторыми ищейками полиціи, но дѣло въ томъ, что полиція все-таки напала на слѣдъ заговора, и конечно, знала или догадывалась объ именахъ главныхъ его руководителей. Еслибы заговорщики другихъ частей Италіи были наготовѣ, какъ римляне, то въ эту самую ночь, 15 февраля, все дѣло могло быть окончено, какъ могло бы окончиться и въ каждый послѣдующій день. Но большинство этихъ заговорщиковъ принадлежало къ умѣреннымъ; умѣренные же, какъ всегда своею нерѣшительностью и колебаніями -- и тутъ только мѣшали дѣлу, сами не отваживаясь ни на что опредѣленное и ожидая, что освобожденіе родины упадетъ къ нимъ съ неба -- подобно маннѣ, или будетъ любезно предложено имъ иноземцами. Что имъ было за дѣло до національнаго достоинства? до того, что Италія подавала поводъ въ насмѣшкамъ надъ нею всѣмъ остальнымъ народамъ Европы. Что ея провинціи за деньги покупались и продавались? Большинство итальянцевъ не были даже способны поступиться для общаго блага и своего національнаго единства тѣми жалкими выгодами, которыя доставляла имъ служба и карьера. Они цѣпко держались за ту подачку, какой имъ удалось добиться -- послѣ революціи. И такимъ образомъ Италія, въ теченіе столькихъ вѣковъ раздѣленная, поруганная, проданная, опозоренная, униженная, развращенная своими патерами, даже и послѣ своего начавшагося возрожденія снова принесена была въ жертву -- сатанинскому честолюбію своего верховнаго жреца и ей не оставалось ничего болѣе, какъ со смиреніемъ снова приступить къ принятію древняго обычая -- церемоніальнаго цалованія туфли.
Такія условія представлялъ Римъ въ первые мѣсяцы 1867 года, когда чуждые и наши наемщики упрочились въ вѣчномъ городѣ, и Италія, въ угоду ханжившему хищнику, должна была торжественно отречься отъ обладанія Римомъ и отказаться отъ всякой славы въ будущемъ. Вмѣсто того, чтобы имѣть возможность возродиться и быть славною и счастливою, украситься ореоломъ свободы и независимости, для которыхъ ея вѣрные сыны принесли уже столько жертвъ, ей пришлось безстыдно опуститься снова въ грязь и подчиниться, Богъ знаетъ на сколько еще времени, съ смиреніемъ развратителямъ народа и гонителямъ и ненавистникамъ всего человѣчества!
Но вернемся къ нашему разсказу.
Въ одинъ изъ вечеровъ первыхъ чиселъ марта, въ небольшой комнатѣ дома Манліо, выходившей на дворъ, собрались Аттиліо, Муціо и Сильвіо, для совѣщанія о дальнѣйшемъ направленіи своей дѣятельности. Они послѣ 15-го февраля оставались въ Римѣ въ надеждѣ, не улыбнется ли судьба ихъ дѣлу... Но дѣло Италіи было такъ дурно, что, несмотря на весь великодушный героизмъ нашихъ молодыхъ людей и всю отвагу трехсотъ ихъ товарищей, изъ лабиринта обстоятельствъ, для блага Рима, было невозможно найти никакого выхода.
-- Въ наши дни, произнесъ Аттиліо: -- жертвовать жизнью за отечество не считается уже болѣе заслугой. Въ ходу другіе взгляды, и итальянцы прославляютъ бездѣйствіе, лишь бы не помѣшать черепашьему ходу машины порядка, пришедшагося такъ по душѣ людямъ мелкой посредственности, хвалящихся своею умѣренностью. Наши друзья изъ другихъ провинцій, кажется, окончательно побратались съ врагами и грабителями Италіи... Но мы!... что остается намъ дѣлать?... Можемъ ли мы войти въ сдѣлки и сношенія съ негодяями, готовыми сто разъ продать наше отечество чужеземцамъ?... Можемъ ли мы жить спокойно рядомъ съ этими развратителями народа, ругающимися надъ нашими отцами, дѣлающими нашихъ сестеръ жертвами своего сластолюбія, обратившими весь Римъ въ зловонную помойную яму, въ клоаку своихъ преступленій?
Аттиліо, разгорячаясь, все болѣе и болѣе возвышалъ голосъ, что заставило Сильвіо, болѣе его осторожнаго, остановить его.