Мы отнесли вещи и возвращаемся на станцію, и опять журчитъ чей-то голосъ, или, вѣрнѣе,-- все тотъ же голосъ какого-то человѣка, котораго я не вижу въ лицо.
-- Все ждали мы долины: въ горахъ-де непривычны. Гаолянъ -- хуже горъ. На сопкахъ хоть что-нибудь увидишь, а въ гаолянѣ ни зги,-- какъ выколоты глаза: сами себя бьемъ...
Ночь, неподвижная, темная, мрачная, точно прислушивается къ его словамъ, и я тороплюсь туда, гдѣ свѣтъ станціи.
На станціи уже двѣ партіи: одна за генерала Орлова, очень маленькая, другая, громадное большинство, противъ.
Обвиненія большинства:
-- Обычная горячность, не исполнилъ распоряженія и вмѣсто выстаиванія бросился въ атаку.
Меньшинство:
-- Ему приказали итти во главѣ батальона, говорятъ, потому что батальонъ замялся. Войска только-что пришедшія, не обстрѣлянныя, резервныя.
Три часа ночи. Взошла луна. Раненые все идутъ и идутъ. Длинной вереницей стоятъ и ждутъ очереди для перевязки. Всѣ отдѣленія "Краснаго Креста" уже закрыты и эвакуированы. Перевязка происходитъ на вокзалѣ. У перрона стоитъ поѣздъ, пришедшій съ ранеными изъ копей. Копи въ рукахъ японцевъ. Отъ поры до времени изъ вагоновъ выносятъ носилки и несутъ ихъ къ лѣвой сторонѣ станціи. Тамъ рядами лежатъ уже умершіе.
Эта ряды все растуть. Тянеть къ нимъ. Лица прикрыты. Позы покоя. Послѣ двѣнадцатидневнаго боя они спятъ наконецъ. Имъ больше ничего не нужно. Все пережито уже, всѣ ужасы назади.