-- Боже мой,-- говоритъ Сергѣй Ивановичъ, -- если бы намъ принадлежалъ весь міръ, какъ поздно узнавались бы новости!
-- Господа, одинъ изъ трехъ уцѣлѣвшихъ ротныхъ 11-го полка, въ которомъ изъ тридцати четырехъ уцѣлѣло девять офицеровъ подъ Тюренченомъ! -- указываетъ кто-то на одного офицера.
Смотримъ -- тонкій, худой армейскій офицерикъ. Поношенный мундаръ, погоны,-- все это потемнѣло, какъ потемнѣлъ и онь самъ. Тѣнь какая-то. Кажется, онъ еще не совсѣмъ увѣренъ, что все кончилось. Но онъ уже увѣренъ, что онъ-то останется такимъ же, какимъ стоитъ предъ нами. Точно съ кѣмъ-то третьимъ все это происходило или еще будетъ происходить. Весь онъ -- непередаваемая простота и скромность. Нѣтъ словъ, чтобъ передать эту простоту. Громадное сводится къ чему-то очень простому.
Ахъ, какъ это все просто было: два дня боя, а въ послѣдній день -- сраженіе семь часовъ подъ-рядъ, пока не пришелъ наконецъ, какъ прикрытіе, 10-й полкъ. Тогда они начали отступленіе, а японцы перестали стрѣлять, аплодировали и кричали "браво" своему благородномуиврагу. А потомъ они еще 60 версть шли и еще два дня ничего не ѣли...
А теперь онъ, этотъ офицеръ, пролежавъ въ Читѣ и вылѣчившись отъ ранъ, ѣдетъ назадъ, въ Ляоянъ.
-- Правда, что японскія раны легки?
-- Очень! Скажетъ солдатикъ: "Ваше благородіе, я раненъ въ ногу" -- и остается въ строю. Одинъ былъ раненъ въ плечо, и пуля черезъ легкое прошла въ бокъ, а онъ остался въ строіо.
-- Но такъ, по совѣсти, безъ пристрастія, скажите: какой солдатъ васъ больше удовлетворитъ въ смыслѣ храбрости, нашъ или японскій?
Офицеръ отвѣчаетъ не сразу.
-- Нашъ потому, что у нашего веселѣе это все какъ-то выходитъ. Японецъ не хочетъ умереть. Раненый, онъ доползаетъ до берега и бросается въ рѣку. Плѣнный колотится головой о камень. Потомъ, когда обошлись, нѣкоторые плѣнные говорили, что думали, что будутъ у нихъ ремни изъ спины вырѣзывать.