Онъ стоитъ еще мгновеніе, смѣется, какъ смѣются дѣти, какъ бы извиняясь, и уходитъ. Остановка, я бросаю перо и выхожу на станцію.
Сергѣй Ивановичъ уже держитъ на рукахъ какого-то грязнаго китайскаго ребенка, цѣлуетъ его и кричитъ мнѣ:
-- Голубчикъ, смотрите, какая прелесть! Ну, чего стоимъ мы, пресыщенные жизнью, изолгавшіеся и растлѣнные, предъ этой малюткой, которая, смотрите, какъ радостго смотритъ этный блестящими раскошенными глазками! Смотрите, какая вѣра въ этихъ глазкахъ: она вѣритъ! Вѣритъ, что такъ и надо, чтобы она была такой грязной, что ее еще будутъ за это любить, что весь этотъ міръ созданъ для любви, только для любви, что звуками ея только и наполненъ онъ, что мы -- цикады, умирающія отъ избытка и блаженства этой любви... О, какъ прелестна жизнь, прелестна во всей ея мерзости!
Все та же боевая обстановка, какъ и на каждой станціи. Такъ непривычно сидѣть въ столовой, среди мѣшковъ, набитыхъ землей. Это на случай нападенія придется закрывать окна этими мѣшками.
-- Вы ждете? -- спрашиваемъ мы молодого пограничнаго офицора.
-- Я третій день всего здѣсь присланъ на смѣну убитаго.
-- Убитаго въ стычкѣ?
-- Да, преслѣдовали хунхузовъ.
-- Много ихъ?
-- Говорятъ, что всѣ здѣсь хунхузы.